- Да в чем же дело, разќясните ради Христа?
Неужели вы не понимаете, что это прямо до меня касается?
Ведь тут чернят Евгения Павловича.
- Князь!
Сиятельнейший князь! - закоробился опять Лебедев: - ведь вы не позволяете говорить всю правду; я ведь уже вам начинал о правде; не раз; вы не позволили продолжать…
Князь помолчал и подумал.
- Ну, хорошо; говорите правду, - тяжело проговорил он, видимо после большой борьбы.
- Аглая Ивановна… - тотчас же начал Лебедев.
- Молчите, молчите, - неистово закричал князь, весь покраснев от негодования, а может быть, и от стыда.
- Быть этого не может, все это вздор!
Все это вы сами выдумали, или такие же сумасшедшие.
И чтоб я никогда не слыхал от вас этого более!
Поздно вечером, часу уже в одиннадцатом, явился Коля с целым коробом известий.
Известия его были двоякие: петербургские и павловские.
Он на-скоро рассказал главные из петербургских (преимущественно об Ипполите и о вчерашней истории), с тем чтоб опять перейти к ним потом, и поскорее перешел к павловским.
Три часа тому назад воротился он из Петербурга и, не заходя к князю, прямо отправился к Епанчиным.
"Там ужас что такое!"
Разумеется, на первом плане коляска, но наверно тут что-то такое и еще случилось, что-то такое им с князем неизвестное.
"Я, разумеется, не шпионил и допрашивать никого не хотел; впрочем, приняли меня хорошо, так хорошо, что я даже не ожидал, но о вас, князь, ни слова!"
Главнее и занимательнее всего то, что Аглая поссорилась давеча с своими за Ганю.
В каких подробностях состояло дело - неизвестно, но только за Ганю (вообразите себе это!), и даже ужасно ссорятся, стало быть, что-то важное.
Генерал приехал поздно, приехал нахмуренный, приехал с Евгением Павловичем, которого превосходно приняли, а сам Евгений Павлович удивительно весел и мил.
Самое же капитальное известие в том, что Лизавета Прокофьевна, безо всякого шуму, позвала к себе Варвару Ардалионовну, сидевшую у девиц, и раз навсегда выгнала ее из дому, самым учтивейшим, впрочем, образом, - "от самой Вари слышал".
Но когда Варя вышла от Лизаветы Прокофьевны и простилась с девицами, то те и не знали, что ей отказано от дому раз навсегда, и что она в последний раз с ними прощается.
- Но Варвара Ардалионовна была у меня.в семь часов? спросил удивленный князь.
- А выгнали ее в восьмом или в восемь.
Мне очень жаль Варю, жаль Ганю… у них, без сомнения, вечные интриги, без этого им невозможно.
И никогда-то я не мог знать, что они замышляют, и не хочу узнавать.
Но уверяю вас, милый, добрый мой князь, что в Гане есть сердце.
Это человек во многих отношениях, конечно, погибший, но во многих отношениях в нем есть такие черты, которые стоит поискать, чтобы найти, и я никогда не прощу себе, что прежде не понимал его… Не знаю, продолжать ли мне теперь после истории с Варей.
Правда, я поставил себя с первого начала совершенно независимо и отдельно, но все-таки надо обдумать.
- Вы напрасно слишком жалеете брата, - заметил ему князь; - если уж до того дошло дело, стало быть, Гаврила Ардалионович опасен в глазах Лизаветы Прокофьевны, а, стало быть, известные надежды его утверждаются.
- Как, какие надежды! - в изумлении вскричал Коля: - уж не думаете ли вы, что Аглая… этого быть не может!
Князь промолчал.
- Вы ужасный скептик, князь, - минуты чрез две прибавил Коля, - я замечаю, что с некоторого времени вы становитесь чрезвычайный скептик; вы начинаете ничему не верить и все предполагать… а правильно я употребил в этом случае слово "скептик"?
- Я думаю, что правильно, хотя, впрочем, наверно и сам не знаю.
- Но я сам от слова "скептик" отказываюсь, а нашел новое обќяснение, - закричал вдруг Коля, - вы не скептик, а ревнивец!
Вы адски ревнуете Ганю к известной гордой девице!
Сказав это, Коля вскочил и расхохотался так, как, может быть, никогда ему не удавалось смеяться.
Увидав, что князь весь покраснел, Коля еще пуще захохотал; ему ужасно понравилась мысль, что князь ревнует к Аглае, но он умолк тотчас же, заметив, что тот искренно огорчился.
Затем они очень серьезно и озабоченно проговорили еще час или полтора.
На другой день князь по одному неотлагаемому делу целое утро пробыл в Петербурге.
Возвращаясь в Павловск уже в пятом часу пополудни, он сошелся в воксале железной дороги с Иваном Федоровичем.
Тот быстро схватил его за руку, осмотрелся кругом, как бы в испуге, и потащил князя с собой в вагон первого класса, чтоб ехать вместе.
Он сгорал желанием переговорить о чем-то важном.
- Во-первых, милый князь, на меня не сердись, и если было что с моей стороны - позабудь.
Я бы сам еще вчера к тебе зашел, но не знал как на этот счет Лизавета Прокофьевна… Дома у меня… просто ад, загадочный сфинкс поселился, а я хожу, ничего не понимаю.
А что до тебя, то, по-моему, ты меньше всех нас виноват, хотя, конечно, чрез тебя много вышло.
Видишь, князь, быть филантропом приятно, но не очень.
Сам, может, уже вкусил плоды.