Очень может быть, что с первых же дней в Петербурге и опять сляжет, особенно если закутит.
- Так?
Вам так показалось? - уцепился генерал за эту идею.
- Да, показалось.
- И однако ж этого рода анекдоты могут происходить и не в несколько дней, а еще до вечера, сегодня же, может, что-нибудь обернется, - усмехнулся генералу Ганя.
- Гм!..
Конечно… Пожалуй, а уж тогда все дело в том, как у ней в голове мелькнет, - сказал генерал.
- А ведь вы знаете, какова она иногда?
- То-есть какова же? - вскинулся опять генерал, достигший чрезвычайного расстройства.
- Послушай, Ганя, ты пожалуста сегодня ей много не противоречь и постарайся эдак, знаешь, быть… одним словом, быть по душе… Гм!..
Что ты так рот-то кривишь?
Слушай, Гаврила Ардалионыч, кстати, очень даже кстати будет теперь сказать: из-за чего мы хлопочем?
Понимаешь, что я относительно моей собственной выгоды, которая тут сидит, уже давно обеспечен; я, так или иначе, а в свою пользу дело решу.
Тоцкий решение свое принял непоколебимо, стало быть, и я совершенно уверен.
И потому, если я теперь желаю чего, так это единственно твоей пользы.
Сам посуди; не доверяешь ты что ли мне?
При том же ты человек… человек… одним словом, человек умный, и я на тебя понадеялся… а это, в настоящем случае, это… это…
- Это главное, - договорил Ганя, опять помогая затруднившемуся генералу и скорчив свои губы в ядовитейшую улыбку, которую уже не хотел скрывать.
Он глядел своим воспаленным взглядом прямо в глаза генералу, как бы даже желая, чтобы тот прочел в его взгляде всю его мысль.
Генерал побагровел и вспылил.
- Ну да, ум главное! - поддакнул он, резко смотря на Ганю: - и смешной же ты человек, Гаврила Ардалионыч!
Ты ведь точно рад, я замечаю, этому купчику, как выходу для себя.
Да тут именно чрез ум надо бы с самого начала дойти; тут именно надо понять и… и поступить с обеих сторон: честно и прямо, не то… предуведомить заранее, чтобы не компрометировать других, тем паче, что и времени к тому было довольно, и даже еще и теперь его остается довольно (генерал значительно поднял брови), несмотря на то, что остается всего только несколько часов… Ты понял?
Понял?
Хочешь ты или не хочешь, в самом деле?
Если не хочешь, скажи, и - милости просим.
Никто вас, Гаврила Ардалионыч, не удерживает, никто насильно в капкан не тащит, если вы только видите тут капкан.
- Я хочу, - вполголоса, но твердо промолвил Ганя, потупил глаза и мрачно замолк.
Генерал был удовлетворен.
Генерал погорячился, но уж видимо раскаивался, что далеко зашел.
Он вдруг оборотился к князю, и, казалось, по лицу его вдруг прошла беспокойная мысль, что ведь князь был тут и все-таки слышал.
Но он мгновенно успокоился, при одном взгляде на князя можно была вполне успокоиться.
- Ого! - вскричал генерал, смотря на образчик каллиграфии, представленный князем: - да ведь это пропись!
Да и пропись-то редкая!
Посмотри-ка, Ганя, каков талант!
На толстом веленевом листе князь написал средневековым русским шрифтом фразу:
"Смиренный игумен Пафнутий руку приложил".
- Вот это, - разъяснял князь с чрезвычайным удовольствием и одушевлением, - это собственная подпись игумена Пафнутия со снимка четырнадцатого столетия.
Они превосходно подписывались, все эти наши старые игумены и митрополиты, и с каким иногда вкусом, с каким старанием!
Неужели у вас нет хоть Погодинского издания, генерал?
Потом я вот тут написал другим шрифтом: это круглый, крупный французский шрифт, прошлого столетия, иные буквы даже иначе писались, шрифт площадной, шрифт публичных писцов, заимствованный с их образчиков (у меня был один), - согласитесь сами, что он не без достоинств.
Взгляните на эти круглые д, а.
Я перевел французский характер в русские буквы, что очень трудно, а вышло удачно.
Вот и еще прекрасный и оригинальный шрифт, вот эта фраза: "усердие все превозмогает".
Это шрифт русский писарский или, если хотите, военно-писарский.
Так пишется казенная бумага к важному лицу, тоже круглый шрифт, славный, черный шрифт, черно написано, но с замечательным вкусом.
Каллиграф не допустил бы этих росчерков или, лучше сказать, этих попыток расчеркнуться, вот этих недоконченных полухвостиков, - замечаете, - а в целом, посмотрите, оно составляет ведь характер, и, право, вся тут военно-писарская душа проглянула: разгуляться бы и хотелось, и талант просится, да воротник военный туго на крючек стянут, дисциплина и в почерке вышла, прелесть!
Это недавно меня один образчик такой поразил, случайно нашел, да еще где? в Швейцарии!
Ну, вот, это простой, обыкновенный и чистейший английский шрифт: дальше уж изящество не может идти, тут все прелесть, бисер, жемчуг; это закончено; но вот и вариация, и опять французская, я ее у одного французского путешествующего комми заимствовал: тот же английский шрифт, но черная; линия капельку почернее и потолще, чем в английском, ан - пропорция света и нарушена; и заметьте тоже: овал изменен, капельку круглее и вдобавок позволен росчерк, а росчерк это наиопаснейшая вещь!
Росчерк требует необыкновенного вкуса; но если только он удался, если только найдена пропорция, то эдакой шрифт ни с чем не сравним, так даже, что можно влюбиться в него.