Я, конечно, люблю доброту и уважаю Лизавету Прокофьевну, но…
Генерал долго еще продолжал в этом роде, но слова его были удивительно бессвязны.
Видно было, что он потрясен и смущен чрезвычайно чем-то до крайности ему непонятным.
- Для меня нет сомнения, что ты тут не при чем, - высказался наконец он яснее, - но не посещай нас некоторое время, прошу тебя дружески, впредь до перемены ветра.
- Что же касается до Евгения Павлыча, - вскричал он с необыкновенным жаром, - то все это бессмысленная клевета, клевета из клевет!
Это наговор, тут интрига, желание все разрушить и нас поссорить.
Видишь, князь, говорю тебе на ухо: между нами и Евгением Павлычем не сказано еще ни одного слова, понимаешь?
Мы не связаны ничем, - но это слово может быть сказано, и даже скоро, и даже, может быть, очень скоро!
Так вот чтобы повредить! а зачем, почему - не понимаю!
Женщина удивительная, женщина эксцентрическая, до того ее боюсь, что едва сплю.
И какой экипаж, белые кони, ведь это шик, ведь это именно то, что называется по-французски шик!
Кто это ей?
Ей богу согрешил, подумал третьего дня на Евгения Павлыча.
Но оказывается, что и быть не может, а если быть не может, то для чего она хочет тут расстроить?
Вот, вот задача!
Чтобы сохранить при себе Евгения Павлыча?
Но повторяю тебе, и вот тебе крест, что он с ней не знаком, и что векселя эти - выдумка!
И с такою наглостью ему ты кричит чрез улицу!
Чистейший заговор!
Ясное дело, что надо отвергнуть с презрением, а к Евгению Павлычу удвоить уважение.
Так я и Лизавете Прокофьевне высказал.
Теперь скажу тебе самую интимную мысль: я упорно убежден, что она это из личного мщения ко мне, помнишь, за прежнее, хотя я никогда и ни в чем пред нею виноват не был.
Краснею от одного воспоминания.
Теперь, вот, она опять появилась, я думал, исчезла совсем.
Где же этот Рогожин сидит, скажите, пожалуста?
Я думал, она давно уже госпожа Рогожина…
Одним словом, человек был сильно сбит с толку.
Весь почти час пути он говорил один, задавал вопросы, сам разрешал их, пожимал руку князя и, по крайней мере, в том одном убедил князя, что его он и не думает подозревать в чем-нибудь.
Это было для князя важно.
Кончил он рассказом о родном дяде Евгения Павлыча, начальнике какой-то канцелярии в Петербурге - "на видном месте, семидесяти лет, вивер, гастроном и вообще повадливый старикашка… Ха! ха!
Я знаю, что он слышал про Настасью Филипповну и даже добивался.
Заезжал к нему давеча; не принимает, нездоров, но богат, богат, имеет значение и… дай ему бог много лет здравствовать, но опять-таки Евгению Павлычу все достанется… Да, да… а я все-таки боюсь!
Не понимаю чего, а боюсь.
В воздухе как будто что-то носится, как будто летучая мышь, беда летает, и боюсь, боюсь!.."
И наконец только на третий день, как мы уже написали выше, последовало формальное примирение Епанчиных с князем Львом Николаевичем.
XII.
Было семь часов пополудни; князь собирался идти в парк.
Вдруг Лизавета Прокофьевна одна вошла к нему на террасу.
- Во-первых, и не смей думать, - начала она, - что я пришла к тебе прощения просить.
Вздор!
Ты кругом виноват.
Князь молчал.
- Виноват или нет?
- Столько же, сколько и вы.
Впрочем, ни я, ни вы, мы оба ни в чем не виноваты умышленно.
Я третьего дня себя виноватым считал, а теперь рассудил, что это не так.
- Так вот ты как!
Ну, хорошо; слушай же и садись, потому что я стоять не намерена.
Оба сели.
- Во-вторых: ни слова о злобных мальчишках!