- Ну, хорошо, голубчик, хорошо!
Это тебе я причту.
- Минутку она пересиливала свое волнение и отдыхала.
- А что такое: "Рыцарь бедный"?
- Совсем не знаю; это без меня; шутка какая-нибудь.
- Приятно вдруг узнать!
Только неужели ж она могла заинтересоваться тобой?
Сама же тебя "уродиком" и "идиотом" называла.
- Вы бы могли мне это и не пересказывать, - укоризненно, чуть не шепотом заметил князь.
- Не сердись.
Девка самовластная, сумасшедшая, избалованная, - полюбит, так непременно бранить вслух будет и в глаза издеваться; я точно такая же была.
Только, пожалуста, не торжествуй, голубчик, не твоя; верить тому не хочу, и никогда не будет!
Говорю для того, чтобы ты теперь же и меры принял.
Слушай, поклянись, что ты не женат на этой.
- Лизавета Прокофьевна, что вы, помилуйте? - чуть не привскочил князь от изумления.
- Да ведь чуть было не женился?
- Чуть было не женился, - прошептал князь и поник головой.
- Что ж, в нее что ли влюблен, коли так?
Теперь для нее приехал?
Для этой?
- Я приехал не для того, чтобы жениться, - ответил князь.
- Есть у тебя что-нибудь святое на свете?
- Есть.
- Поклянись, что не для того, чтобы жениться на той.
- Клянусь, чем хотите!
- Верю; поцелуй меня.
Наконец-то я вздохнула свободно; но знай: не любит тебя Аглая, меры прими, и не бывать ей за тобой, пока я на свете живу!
Слышал?
- Слышал.
Князь до того краснел, что не мог прямо глядеть на Лизавету Прокофьевну.
- Заруби же.
Я тебя как провидение, ждала (не стоил ты того!), я подушку мою слезами по ночам обливала, - не по тебе, голубчик, не беспокойся, у меня свое другое горе, вечное и всегда одно и то же.
Но вот зачем я с таким нетерпением ждала тебя: я все еще верю, что сам бог тебя мне как друга и как родного брата прислал.
Нет при мне никого, кроме старухи Белоконской, да и та улетела, да вдобавок глупа как баран стала от старости.
Теперь отвечай просто да или нет; знаешь ты, зачем она третьего дня из коляски кричала?
- Честное слово, что я тут не участвовал и ничего не знаю!
- Довольно, верю.
Теперь и у меня другие мысли об этом, но еще вчера, утром, во всем винила Евгения Павлыча.
Целые сутки третьего дня и вчера утром.
Теперь, конечно, не могу не согласиться с ними: до очевидности, что над ним тут, как над дураком, насмеялись, почему-то, зачем-то, для чего-то (уж одно это подозрительно! да и не благовидно!) - но не бывать Аглае за ним, говорю тебе это!
Пусть он хороший человек, а так оно будет.
Я и прежде колебалась, а теперь уж наверно решила:
"Положите сперва меня в гроб и закопайте в землю, тогда выдавайте дочь", вот что я Ивану Федоровичу сегодня отчеканила.
Видишь, что я тебе доверяю, видишь?
- Вижу и понимаю.
Лизавета Прокофьевна пронзительно всматривалась в князя; может быть, ей очень хотелось узнать, какое впечатление производит на него известие о Евгении Павлыче.
- О Гавриле Иволгине ничего не знаешь?
- То-есть… много знаю.
- Знал или нет, что он в сношениях с Аглаей?
- Совсем не знал, - удивился и даже вздрогнул князь: - как, вы говорите, Гаврила Ардалионович в сношениях с Аглаей Ивановной?