Сестры, бывшие, впрочем, в самом праздничном настроении, беспрерывно поглядывали на Аглаю и князя, шедших впереди; видно было, что младшая сестрица задала им большую загадку.
Князь Щ. все старался заговаривать с Лизаветой Прокофьевной о вещах посторонних, может быть, чтобы развлечь ее, и надоел ей ужасно.
Она, казалось, была совсем с разбитыми мыслями, отвечала невпопад и не отвечала иной раз совсем.
Но загадки Аглаи Ивановны еще не кончились в этот вечер.
Последняя пришлась на долю уже одного князя.
Когда отошли шагов сто от дачи, Аглая быстрым полушепотом сказала своему упорно молчавшему кавалеру:
- Поглядите направо.
Князь взглянул.
- Глядите внимательнее.
Видите вы ту скамейку, в парке, вон где эти три большие дерева… зеленая скамейка?
Князь ответил, что видит.
- Нравится вам местоположение?
Я иногда рано, часов в семь утра, когда все еще спят, сюда одна прихожу сидеть.
Князь пробормотал, что местоположение прекрасное.
- А теперь идите от меня, я не хочу с вами больше идти под руку.
Или лучше идите под руку, но не говорите со мной ни слова.
Я хочу одна думать про себя…
Предупреждение во всяком случае напрасное: князь наверно не выговорил бы ни одного слова во всю дорогу и без приказания.
Сердце его застучало ужасно, когда он выслушал о скамейке.
Чрез минуту он одумался и со стыдом прогнал свою нелепую мысль.
В Павловском воксале по будням, как известно и как все, по крайней мере, утверждают, публика собирается "избраннее" чем по воскресеньям и по праздникам, когда наезжают "всякие люди" из города.
Туалеты не праздничные, но изящные.
На музыку сходиться принято.
Оркестр, может быть, действительно лучший из наших садовых оркестров, играет вещи новые.
Приличие и чинность чрезвычайные, несмотря на некоторый общий вид семейственности и даже интимности.
Знакомые, все дачники, сходятся оглядывать друг друга.
Многие исполняют это с истинным удовольствием и приходят только для этого; но есть и такие, которые ходят для одной музыки.
Скандалы необыкновенно редки, хотя однако же бывают даже и в будни.
Но без этого ведь невозможно.
На этот раз вечер был прелестный, да и публики было довольно.
Все места около игравшего оркестра были заняты.
Наша компания уселась на стульях несколько в стороне, близ самого левого выхода из воксала.
Толпа, музыка несколько оживили Лизавету Прокофьевну и развлекли барышень; они успели переглянуться кое с кем из знакомых и издали любезно кивнуть кой-кому головой; успели оглядеть костюмы, заметить кой-какие странности, переговорить о них, насмешливо улыбнуться.
Евгений Павлович тоже очень часто раскланивался.
На Аглаю и князя, которые все еще были вместе, кое-кто уже обратили внимание.
Скоро к маменьке и к барышням подошли кое-кто из знакомых молодых людей; двое или трое остались разговаривать; все были приятели с Евгением Павловичем.
Между ними находился один молодой и очень красивый собой офицер, очень веселый, очень разговорчивый; он поспешил заговорить с Аглаей и всеми силами старался обратить на себя ее внимание.
Аглая была с ним очень милостива и чрезвычайно смешлива.
Евгений Павлович попросил у князя позволения познакомить его с этим приятелем; князь едва понял, что с ним хотят делать, но знакомство состоялось, оба раскланялись и подали друг другу руки.
Приятель Евгения Павловича сделал один вопрос, но князь, кажется, на него не ответил или до того странно промямлил что-то про себя, что офицер посмотрел на него очень пристально, взглянул потом на Евгения Павловича, тотчас понял для чего тот выдумал это знакомство, чуть-чуть усмехнулся и обратился опять к Аглае.
Один Евгений Павлович заметил, что Аглая внезапно при этом покраснела.
Князь даже и не замечал того, что другие разговаривают и любезничают с Аглаей, даже чуть не забывал минутами, что и сам сидит подле нее.
Иногда ему хотелось уйти куда-нибудь, совсем исчезнуть отсюда, и даже ему бы нравилось мрачное, пустынное место, только чтобы быть одному с своими мыслями, и чтобы никто не знал, где он находится.
Или, по крайней мере, быть у себя дома, на террасе, но так, чтобы никого при этом не было, ни Лебедева, ни детей; броситься на свой диван, уткнуть лицо в подушку и пролежать таким образом день, ночь, еще день.
Мгновениями ему мечтались и горы, и именно одна знакомая точка в горах, которую он всегда любил припоминать, и куда он любил ходить, когда еще жил там, и смотреть оттуда вниз на деревню, на чуть мелькавшую внизу белую нитку водопада, на белые облака, на заброшенный старый замок.
О, как бы он хотел очутиться теперь там и думать об одном, - о! всю жизнь об этом только - и на тысячу лет бы хватило!
И пусть, пусть здесь совсем забудут его.
О, это даже нужно, даже лучше, если б и совсем не знали его, и все это видение было бы в одном только сне.
Да и не все ли равно, что во сне, что наяву!
- Иногда вдруг он начинал приглядываться к Аглае и по пяти минут не отрывался взглядом от ее лица; но взгляд его был слишком странен: казалось, он глядел на нее как на предмет, находящийся от него за две версты, или как бы на портрет ее, а не на нее самое.