О, нет, даже было еще сильнее.
Но тем, что он говорил Рогожину, князь остался недоволен; и только теперь, в это мгновение ее внезапного появления, он понял, может быть, непосредственным ощущением, чего недоставало в его словах Рогожину.
Недоставало слов, которые могли бы выразить ужас; да, ужас!
Он теперь, в эту минуту, вполне ощущал его; он был уверен, был вполне убежден, по своим особым причинам, что эта женщина - помешанная.
Если бы, любя женщину более всего на свете, или предвкушая возможность такой любви, вдруг увидеть ее на цепи, за железною решеткой, под палкой смотрителя, - то такое впечатление было бы несколько сходно с тем, что ощутил теперь князь.
- Что с вами? - быстро прошептала Аглая, оглядываясь на него и наивно дергая его за руку.
Он повернул к ней голову, поглядел на нее, взглянул в ее черные, непонятно для него сверкавшие в эту минуту глаза, попробовал усмехнуться ей, но вдруг, точно мгновенно забыв ее, опять отвел глаза направо и опять стал следить за своим чрезвычайным видением.
Настасья Филипповна проходила в эту минуту мимо самых стульев барышень.
Евгений Павлович продолжал рассказывать что-то, должно быть, очень смешное и интересное, Александре Ивановне, говорил быстро и одушевленно.
Князь помнил, что Аглая вдруг произнесла полушепотом:
"Какая…"
Слово неопределенное и недоговоренное; она мигом удержалась и не прибавила ничего более, но этого было уже довольно.
Настасья Филипповна, проходившая как бы не примечая никого в особенности, вдруг обернулась в их сторону и как будто только теперь приметила Евгения Павловича.
- Б-ба!
Да ведь вот он! - воскликнула она, вдруг останавливаясь: - то ни с какими курьерами не отыщешь, то как нарочно там сидит, где и не вообразишь… Я ведь думала, что ты там… у дяди!
Евгений Павлович вспыхнул, бешено посмотрел на Настасью Филипповну, но поскорей опять от нее отвернулся.
- Что?!
Разве не знаешь?
Он еще не знает, представьте себе!
Застрелился!
Давеча утром дядя твой застрелился!
Мне еще давеча в два часа сказывали; да уж полгорода теперь знает; трехсот пятидесяти тысяч казенных нет, говорят, а другие говорят: пятисот.
А я-то все рассчитывала, что он тебе еще наследство оставит; все просвистал.
Развратнейший был старикашка… Ну, прощай, bonne chance! Так неужели не съездишь?
То-то ты в отставку заблаговременно вышел, хитрец!
Да вздор, знал, знал заране: может, вчера еще знал…
Хотя в наглом приставании, в афишевании знакомства и короткости, которых не было, заключалась непременно цель, и в этом уже не могло быть теперь никакого сомнения, - но Евгений Павлович думал сначала отделаться как-нибудь так, и во что бы ни стало не заметить обидчицы.
Но слова Настасьи Филипповны ударили в него как громом; услыхав о смерти дяди, он побледнел как платок, и повернулся к вестовщице.
В эту минуту Лизавета Прокофьевна быстро поднялась с места, подняла всех за собой и чуть не побежала оттуда.
Только князь Лев Николаевич остался на одну секунду на месте, как бы в нерешимости, да Евгений Павлович все еще стоял, не опомнившись.
Но Епанчины не успели отойти и двадцати шагов, как разразился страшный скандал.
Офицер, большой приятель Евгения Павловича, разговаривавший с Аглаей, был в высшей степени негодования:
- Тут просто хлыст надо, иначе ничем не возьмешь с этою тварью! - почти громко проговорил он. (Он, кажется, был и прежде конфидентом Евгения Павловича.)
Настасья Филипповна мигом обернулась к нему.
Глаза ее сверкнули; она бросилась к стоявшему в двух шагах от нее и совсем незнакомому ей молодому человеку, державшему в руке тоненькую, плетеную тросточку, вырвала ее у него из рук и изо всей силы хлестнула своего обидчика наискось по лицу.
Все это произошло в одно мгновение… Офицер, не помня себя, бросился на нее; около Настасьи Филипповны уже не было ее свиты; приличный господин средних лет уже успел стушеваться совершенно, а господин навеселе стоял в стороне и хохотал что было мочи.
Чрез минуту, конечно, явилась бы полиция, но в эту минуту горько пришлось бы Настасье Филипповне, если бы не подоспела неожиданная помощь: князь, остановившийся тоже в двух шагах, успел схватить сзади за руки офицера.
Вырывая свою руку, офицер сильно оттолкнул его в грудь; князь отлетел шага на три и упал на стул.
Но у Настасьи Филипповны уже явились еще два защитника.
Пред нападавшим офицером стоял боксер, автор знакомой читателю статьи и действительный член прежней Рогожинской компании.
- Келлер!
Поручик в отставке, - отрекомендовался он с форсом.
- Угодно в рукопашную, капитан, то, заменяя слабый пол, к вашим услугам; произошел весь английский бокс.
Не толкайтесь, капитан; сочувствую кровавой обиде, но не могу позволить кулачного права с женщиной в глазах публики.
Если же, как прилично блага-ароднейшему лицу, на другой манер, то - вы меня, разумеется, понимать должны, капитан…
Но капитан уже опомнился и уже не слушал его.
В эту минуту появившийся из толпы Рогожин быстро подхватил под руку Настасью Филипповну и повел ее за собой.
С своей стороны, Рогожин казался потрясенным ужасно, был бледен и дрожал.
Уводя Настасью Филипповну, он успел-таки злобно засмеяться в глаза офицеру и с видом торжествующего гостинодворца проговорить:
- Тью!