Что взял!
Рожа-то в крови!
Тью!
Опомнившись и совершенно догадавшись, с кем имеет дело, офицер вежливо (закрывая впрочем лицо платком) обратился к князю, уже вставшему со стула.
- Князь Мышкин, с которым я имел удовольствие познакомиться?
- Она сумасшедшая!
Помешанная!
Уверяю вас! - отвечал князь дрожащим голосом, протянув к нему для чего-то свои дрожащие руки.
- Я, конечно, не могу похвалиться такими сведениями; но мне надо знать ваше имя.
Он кивнул головой и отошел.
Полиция подоспела ровно пять секунд спустя после того, как скрылись последние действующие лица.
Впрочем, скандал продолжался никак не долее двух минут.
Кое-кто из публики встали со стульев и ушли, другие только пересели с одних мест на другие; третьи были очень рады скандалу; четвертые сильно заговорили и заинтересовались.
Одним словом, дело кончилось по обыкновению.
Оркестр заиграл снова.
Князь пошел вслед за Епанчиными.
Если б он догадался, или успел взглянуть налево, когда сидел на стуле, после того, как его оттолкнули, то увидел бы Аглаю, шагах в двадцати от него, остановившуюся глядеть на скандальную сцену и не слушавшую призывов матери и сестер, отошедших уже далее.
Князь Щ., подбежав к ней, уговорил ее наконец поскорее уйти.
Лизавета Прокофьевна запомнила, что Аглая воротилась к ним в таком волнении, что вряд ли и слышала их призывы.
Но ровно чрез две минуты, когда только вошли в парк, Аглая проговорила своим обыкновенным равнодушным и капризным голосом:
- Мне хотелось посмотреть, чем кончится комедия.
III.
Происшествие в воксале поразило и мамашу, и дочек почти ужасом.
В тревоге и в волнении, Лизавета Прокофьевна буквально чуть не бежала с дочерьми из воксала всю дорогу домой.
По ее взгляду и понятиям, слишком много произошло и обнаружилось в этом происшествии, так что в голове ее, несмотря на весь беспорядок и испуг, зарождались уже мысли решительные.
Но и все понимали, что случилось нечто особенное, и что, может быть, еще и к счастию, начинает обнаруживаться какая-то чрезвычайная тайна.
Несмотря на прежние заверения и объяснения князя Щ., Евгений Павлович "выведен был теперь наружу", обличен, открыт и "обнаружен формально в своих связях с этою тварью".
Так думала Лизавета Прокофьевна и даже обе старшие дочери.
Выигрыш из этого вывода был тот, Что еще больше накопилось загадок.
Девицы хоть и негодовали отчасти про себя на слишком уже сильный испуг и такое явное бегство мамаши, но, в первое время сумятицы, беспокоить ее вопросами не решались.
Кроме того, почему-то казалось им, что сестрица их, Аглая Ивановна, может быть, знает в этом деле более, чем все они трое с мамашей.
Князь Щ. был тоже мрачен как ночь и тоже очень задумчив.
Лизавета Прокофьевна не сказала с ним во всю дорогу ни слова, а он, кажется, и не заметил того.
Аделаида попробовала было у него спросить: "О каком это дяде сейчас говорили и что там такое в Петербурге случилось?"
Но он пробормотал ей в ответ с самою кислою миной что-то очень неопределенное о каких-то справках, и что все это, конечно, одна нелепость.
"В этом нет сомнения!" ответила Аделаида и уже более ни о чем не спрашивала.
Аглая же стала что-то необыкновенно спокойна и заметила только дорогой, что слишком уже скоро бегут.
Раз она обернулась и увидела князя, который их догонял; заметив его усилия их догнать, она насмешливо улыбнулась и уже более на него не оглядывалась.
Наконец, почти у самой дачи, повстречался шедший им навстречу Иван Федорович, только что воротившийся из Петербурга.
Он тотчас же, с первого слова, осведомился об Евгении Павловиче.
Но супруга грозно прошла мимо него, не ответив и даже не поглядев на него.
По глазам дочерей и князя Щ. он тотчас же догадался, что в доме гроза.
Но и без этого его собственное лицо отражало какое-то необыкновенное беспокойство.
Он тотчас взял под руку князя Щ., остановил его у входа в дом и почти шопотом переговорил с ним несколько слов.
По тревожному виду обоих, когда взошли потом на террасу и прошли к Лизавете Прокофьевне, можно было подумать, что они оба услыхали какое-нибудь чрезвычайное известие.
Мало-по-малу все собрались у Лизаветы Прокофьевны наверху, и на террасе остался наконец один только князь.
Он сидел в углу, как бы ожидая чего-то, а впрочем и сам не зная зачем; ему и в голову не приходило уйти, видя суматоху в доме; казалось, он забыл всю вселенную и готов был высидеть хоть два года сряду, где бы его ни посадили.
Сверху слышались ему иногда отголоски тревожного разговора.
Он сам бы не сказал, сколько просидел тут.
Становилось поздно и совсем смерклось.