Потом, когда всунете войлок, вложите пулю, - слышите же, пулю потом, а порох прежде, а то не выстрелит.
Чего вы смеетесь?
Я хочу, чтобы вы каждый день стреляли по нескольку раз и непременно бы научились в цель попадать.
Сделаете?
Князь смеялся; Аглая в досаде топнула ногой.
Ее серьезный вид, при таком разговоре, несколько удивил князя.
Он чувствовал отчасти, что ему бы надо было про что-то узнать, про что-то спросить, - во всяком случае про что-то посерьезнее того, как пистолет заряжают.
Но все это вылетело у него из ума, кроме одного того, что пред ним сидит она, а он на нее глядит, а о чем бы она ни заговорила, ему в эту минуту было бы почти все равно.
Сверху на террасу сошел наконец сам Иван Федорович; он куда-то отправлялся с нахмуренным, озабоченным и решительным видом.
- А, Лев Николаич, ты… Куда теперь? - спросил он, несмотря на то, что Лев Николаевич и не думал двигаться с места: - пойдем-ка, я тебе словцо скажу.
- До свидания, - сказала Аглая и протянула князю руку.
На террасе уже было довольно темно, князь не разглядел бы в это мгновение ее лица совершенно ясно.
Чрез минуту, когда уже они с генералом выходили с дачи, он вдруг ужасно покраснел и крепко сжал свою правую руку.
Оказалось, что Ивану Федоровичу было с ним по пути; Иван Федорович, несмотря на поздний час, торопился с кем-то о чем-то поговорить.
Но покамест он вдруг заговорил с князем быстро, тревожно, довольно бессвязно, часто поминая в разговоре Лизавету Прокофьевну.
Если бы князь мог быть в эту минуту внимательнее, то он, может быть, догадался бы, что Ивану Федоровичу хочется между прочим что-то и от него выведать, или, лучше сказать, прямо и открыто о чем-то спросить его, но все не удается дотронуться до самой главной точки.
К стыду своему, князь был до того рассеян, что в самом начале даже ничего и не слышал, и когда генерал остановился пред ним с каким-то горячим вопросом, то он принужден был ему сознаться, что ничего не понимает.
Генерал пожал плечами.
- Странные вы все какие-то люди стали, со всех сторон, - пустился он опять говорить.
- Говорю тебе, что я совсем не понимаю идей и тревог Лизаветы Прокофьевны.
Она в истерике и плачет, и говорит, что нас осрамили и опозорили: Кто?
Как?
С кем?
Когда и почему?
Я, признаюсь, виноват (в этом я сознаюсь), много виноват, но домогательства этой… беспокойной женщины (и дурно ведущей себя вдобавок) могут быть ограничены наконец полицией, и я даже сегодня намерен кое с кем видеться и предупредить.
Все можно устроить тихо, кротко, ласково даже, по знакомству и отнюдь без скандала.
Согласен тоже, что будущность чревата событиями, и что много неразъясненного; тут есть и интрига; но если здесь ничего не знают, там опять ничего объяснить не умеют; если я не слыхал, ты не слыхал, тот не слыхал, пятый тоже ничего не слыхал, то кто же наконец и слышал, спрошу тебя?
Чем же это объяснить, по-твоему, кроме того, что наполовину дело - мираж, не существует, в роде того, как, например, свет луны… или другие привидения.
- Она помешанная, - пробормотал князь, вдруг припомнив, с болью, все давешнее.
- В одно слово, если ты про эту.
Меня тоже такая же идея посещала отчасти, и я засыпал спокойно.
Но теперь я вижу, что тут думают правильнее, и не верю помешательству.
Женщина вздорная, положим, но при этом даже тонкая, не только не безумная.
Сегодняшняя выходка на счет Капитона Алексеича это слишком доказывает.
С ее стороны дело мошенническое, то-есть, по крайней мере, иезуитское, для особых целей.
- Какого Капитона Алексеича?
- Ах, боже мой, Лев Николаич, ты ничего не слушаешь.
Я с того и начал, что заговорил с тобой про Капитона Алексеича; поражен так, что даже и теперь руки-ноги дрожат.
Для того и в городе промедлил сегодня.
Капитон Алексеич Радомский, дядя Евгения Павлыча…
- Ну! - вскричал князь.
- Застрелился, утром, на рассвете, в семь часов.
Старичок, почтенный, семидесяти лет, эпикуреец, - и точь-в-точь как она говорила, - казенная сумма, знатная сумма!
- Откуда же она…
- Узнала-то?
Ха-ха!
Да ведь кругом нее уже целый штаб образовался, только что появилась.
Знаешь какие лица теперь ее посещают и ищут этой "чести знакомства".
Натурально, давеча могла что-нибудь услышать от приходивших, потому что теперь весь Петербург уже знает, и здесь пол-Павловска или и весь уже Павловск.
Но какое же тонкое замечание ее насчет мундира-то, как мне пересказали, то-есть насчет того, что Евгений Павлыч заблаговременно успел выйти в отставку!