Эдакий адский намек!
Нет, это не выражает сумасшествия.
Я, конечно, отказываюсь верить, что Евгений Павлыч мог знать заранее про катастрофу, то-есть, что такого-то числа, в семь часов и т. д.
Но он мог все это предчувствовать.
А я-то, а мы-то все и князь Щ. рассчитывали, что еще тот ему наследство оставит!
Ужас!
Ужас!
Пойми, впрочем, я Евгения Павлыча не обвиняю ни в чем, и спешу объяснить тебе, но все-таки, однако ж, подозрительно.
Князь Щ. поражен чрезвычайно.
Все это как-то странно стряслось.
- Но что же в поведении Евгения Павлыча подозрительного?
- Ничего нет!
Держал себя благороднейшим образом.
Я и не намекал ни на что.
Свое-то состояние, я думаю, у него в целости.
Лизавета Прокофьевна, разумеется, и слышать не хочет… Но главное - все эти семейные катастрофы или, лучше сказать, все эти дрязги, так что даже не знаешь, как и назвать… Ты, подлинно сказать, друг дома.
Лев Николаич, и вообрази, сейчас оказывается, хоть впрочем и не точно, что Евгений Павлыч будто бы уже больше месяца назад объяснился с Аглаей и получил будто бы от нее формальный отказ.
- Быть не может! - с жаром вскричал князь.
- Да разве ты что-нибудь знаешь?
Видишь, дражайший, - встрепенулся и удивился генерал, останавливаясь на месте как вкопаный, - я, может быть, тебе напрасно и неприлично проговорился, но ведь это потому, что ты… что ты… можно сказать, такой человек.
Может быть, ты знаешь что-нибудь особенное?
- Я ничего не знаю… об Евгении Павлыче, - пробормотал князь.
- И я не знаю!
Меня… меня, брат, хотят решительно закопать в землю и похоронить, и рассудить не хотят при этом, что это тяжело человеку, и что я этого не вынесу.
Сейчас такая сцена была, что ужас!
Я, как родному сыну, тебе говорю.
Главное, Аглая точно смеется над матерью.
Про то, что она, кажется, отказала Евгению Павлычу с месяц назад, и что было у них объяснение, довольно формальное, сообщили сестры, в виде догадки… впрочем, твердой догадки.
Но ведь это такое самовольное и фантастическое создание, что и рассказать нельзя!
Все великодушия, все блестящие качества сердца и ума, - это все, пожалуй, в ней есть, но при этом каприз, насмешки. - словом, характер бесовский и вдобавок с фантазиями.
Над матерью сейчас насмеялась в глаза, над сестрами, над князем Щ.; про меня и говорить нечего, надо мной она редко когда не смеется, но ведь я что, я, знаешь, люблю ее, люблю даже, что она смеется, - и, кажется, бесенок этот меня за это особенно любит, то-есть больше всех других, кажется.
Побьюсь об заклад, что она и над тобой уже в чем-нибудь насмеялась.
Я вас сейчас застал в разговоре после давешней грозы наверху; она с тобой сидела как ни в чем не бывало.
Князь покраснел ужасно и сжал правую руку, но промолчал.
- Милый, добрый мой Лев Николаич! - с чувством и с жаром сказал вдруг генерал: - я… и даже сама Лизавета Прокофьевна (которая, впрочем, тебя опять начала честить, а вместе с тобой и меня за тебя, не понимаю только за что), мы все-таки тебя любим, любим искренно и уважаем, несмотря даже ни на что, то-есть на все видимости.
Но согласись, милый друг, согласись сам, какова вдруг загадка, и какова досада слышать, когда вдруг этот хладнокровный бесенок (потому что она стояла пред матерью с видом глубочайшего презрения ко всем нашим вопросам, а к моим преимущественно, потому что я, чорт возьми, сглупил, вздумал было строгость показать, так как я глава семейства, - ну, и сглупил), этот хладнокровный бесенок так вдруг и объявляет с усмешкой, что эта "помешанная" (так она выразилась, и мне странно, что она в одно слово с тобой: "разве вы не могли, говорит, до сих пор догадаться"), что эта помешанная "забрала себе в голову, во что бы то ни стало, меня замуж за князя Льва Николаича выдать, а для того Евгения Павлыча из дому от нас выживает…"; только и сказала; никакого больше объяснения не дала, хохочет себе, а мы рот разинули, хлопнула дверью и вышла.
Потом мне рассказали о давешнем пассаже с нею и с тобой… и… и… послушай, милый князь, ты человек необидчивый и очень рассудительный, я это в тебе заметил, но… не рассердись: ей богу, она над тобой смеется.
Как ребенок смеется, и потому ты на нее не сердись, но это решительно так.
Не думай чего-нибудь, - она просто дурачит и тебя, и нас всех, от безделья.
Ну, прощай!
Ты знаешь наши чувства?
Наши искренние к тебе чувства?
Они неизменны, никогда и ни в чем… но… мне теперь сюда, до свиданья!
Редко я до такой степени сидел плохо в тарелке (как это говорится-то?), как теперь сижу… Ай да дача!
Оставшись один на перекрестке, князь осмотрелся кругом, быстро перешел через улицу, близко подошел к освещенному окну одной дачи, развернул маленькую бумажку, которую крепко сжимал в правой руке во все время разговора с Иваном Федоровичем, и прочел, ловя слабый луч света:
"Завтра в семь часов утра я буду на зеленой скамейке, в парке, и буду вас ждать.
Я решилась говорить с вами об одном чрезвычайно важном деле, которое касается прямо до вас.
"Р. S.
Надеюсь, вы никому не покажете этой записки.
Хоть мне и совестно писать вам такое наставление, но я рассудила, что вы того стоите, и написала, - краснея от стыда за ваш смешной характер.