Может быть, он и ни слова бы не сказал в целый вечер, но вдруг как-то вздумал заговорить.
Заговорил же с чрезвычайною серьезностию, так что все вдруг обратились к нему с любопытством.
- Я, господа, про то собственно, что тогда бывали такие частые голода.
Про это и я слышал, хотя и плохо знаю историю.
Но, кажется, так и должно было быть.
Когда я попал в Швейцарские горы, я ужасно дивился развалинам старых рыцарских замков, построенных на склонах гор, по крутым скалам, и по крайней мере на полверсте отвесной высоты (это значит несколько верст тропинками).
Замок известно что: это целая гора камней.
Работа ужасная, невозможная!
И это уж, конечно, построили все эти бедные люди, вассалы.
Кроме того, они должны были платить всякие подати и содержать духовенство.
Где же тут было себя пропитать и землю обрабатывать?
Их же тогда было мало, должно быть ужасно умирали с голоду, и есть буквально, может быть, было нечего.
Я иногда даже думал; как это не пресекся тогда совсем этот народ и что-нибудь с ним не случилось, как он мог устоять и вынести?
Что были людоеды и, может быть, очень много, то в этом Лебедев, без сомнения, прав; только вот я не знаю, почему именно он замешал тут монахов, и что хочет этим сказать?
- Наверно то, что в двенадцатом столетии только монахов и можно было есть, потому что только одни монахи и были жирны, - заметил Гаврила Ардалионович.
- Великолепнейшая и вернейшая мысль! - крикнул Лебедев: - ибо до светских он даже и не прикоснулся.
Ни единого светского на шестьдесят нумеров духовенства, и это страшная мысль, историческая мысль, статистическая мысль, наконец, и из таких-то фактов и воссоздается история у умеющего; ибо до цифирной точности возводится, что духовенство, по крайней мере в шестьдесят раз жило счастливее и привольнее, чем все остальное тогдашнее человечество.
И, может быть, по крайней мере, в шестьдесят раз было жирнее всего остального человечества…
- Преувеличенье, преувеличенье, Лебедев! - хохотали кругом.
- Я согласен, что историческая мысль, но к чему вы ведете? - продолжал спрашивать князь. (Он говорил с такою серьезностию и с таким отсутствием всякой шутки и насмешки над Лебедевым, над которым все смеялись, что тон его, среди общего тона всей компании, невольно становился комическим еще немного, и стали бы подсмеиваться и над ним, но он не замечал этого.)
- Разве вы не видите, князь, что это помешанный? - нагнулся к нему Евгений Павлович.
- Мне давеча сказали здесь, что он помешался на адвокатстве и на речах адвокатских и хочет экзамен держать.
Я жду славной пародии.
- Я веду к громадному выводу, - гремел между тем Лебедев.
- Но разберем прежде всего психологическое и юридическое состояние преступника.
Мы видим, что преступник или, так сказать, мой клиент, несмотря на всю невозможность найти другое съедобное, несколько раз, в продолжение любопытной карьеры свой обнаруживает желание раскаяться и отклоняет от себя духовенство.
Мы видим это ясно из фактов: упоминается, что он все-таки съел же пять или шесть младенцев, сравнительно, цифра ничтожная, но зато знаменательная в другом отношении.
Видно, что мучимый страшными угрызениями (ибо клиент мой - человек религиозный и совестливый, что я докажу) и чтоб уменьшить по возможности грех свой, он, в виде пробы, переменял шесть раз пищу монашескую на пищу светскую.
Что в виде пробы, то это опять несомненно; ибо если бы только для гастрономической вариации, то цифра шесть была бы слишком ничтожною: почему только шесть нумеров, а не тридцать? (Я беру половину, половину на половину.) Но если это была только проба, из одного отчаяния пред страхом кощунства и оскорбления церковного, то тогда цифра шесть становится слишком понятною; ибо шесть проб, чтоб удовлетворить угрызениям совести, слишком достаточно, так как пробы не могли же быть удачными.
И во-первых, по моему мнению, младенец слишком мал, то-есть не крупен, так что за известное время светских младенцев потребовалось бы втрое, впятеро большая цифра нежели духовных, так что и грех, если и уменьшался с одной стороны, то в конце концов увеличивался с другой, не качеством, так количеством.
Рассуждая так, господа, я, конечно, снисхожу в сердце преступника двенадцатого столетия.
Что же касается до меня, человека столетия девятнадцатого, то я, может быть, рассудил бы и иначе, о чем вас и уведомляю, так что нечего вам на меня, господа, зубы скалить, а вам, генерал, уж и совсем неприлично.
Во-вторых, младенец, по моему личному мнению, непитателен, может быть, даже слишком сладок и приторен, так что, не удовлетворяя потребности, оставляет одни угрызения совести.
Теперь заключение, финал, господа, финал, в котором заключается разгадка одного из величайших вопросов тогдашнего и нашего времени!
Преступник кончает тем, что идет и доносит на себя духовенству и предает себя в руки правительству.
Спрашивается, какие муки ожидали его по тогдашнему времени, какие колеса, костры и огни?
Кто же толкал его идти доносить на себя?
Почему не просто остановиться на цифре шестьдесят, сохраняя секрет до последнего своего издыхания?
Почему не просто бросить монашество и жить в покаянии пустынником?
Почему, наконец, не поступить самому в монашество?
Вот тут и разгадка!
Стало быть, было же нечто сильнейшее костров и огней и даже двадцатилетней привычки!
Стало быть, была же мысль сильнейшая всех несчастий, неурожаев, истязаний, чумы, проказы и всего того ада, которого бы и не вынесло то человечество без той связующей, направляющей сердце и оплодотворяющей источники жизни мысли!
Покажите же вы мне что-нибудь подобное такой силе в наш век пороков и железных дорог… то-есть, надо бы сказать: в наш век пароходов и железных дорог, но я говорю: в наш век пороков и железных дорог, потому что я пьян, но справедлив!
Покажите мне связующую настоящее человечество мысль хоть в половину такой силы как в тех столетиях.
И осмельтесь сказать, наконец, что не ослабели, не помутились источники жизни под этою "звездой", под этою сетью, опутавшею людей.
И не пугайте меня вашим благосостоянием, вашими богатствами, редкостью голода и быстротой путей сообщений!
Богатства больше, но силы меньше; связующей мысли не стало; все размягчилось, все упрело, и все упрели!
Все, все, все мы упрели!..
Но довольно, и не в том теперь дело, а в том, что не распорядиться ли нам, достопочтенный князь, насчет приготовленной для гостей закусочки?