- Читали бы без предисловий, - перебил Ганя.
- Завилял! - прибавил кто-то.
- Разговору много, - ввернул молчавший все время Рогожин.
Ипполит вдруг посмотрел на него, и когда глаза их встретились, Рогожин горько и желчно осклабился и медленно произнес странные слова:
- Не так этот предмет надо обделывать, парень, не так…
Что хотел сказать Рогожин, конечно, никто не понял, но слова его произвели довольно странное впечатление на всех; всякого тронула краюшком какая-то одна, общая мысль.
На Ипполита же слова эти произвели впечатление ужасное: он так задрожал, что князь протянул было руку, чтобы поддержать его, и он наверно бы вскрикнул, если бы видимо не оборвался вдруг его голос.
Целую минуту он не мог выговорить слова и, тяжело дыша, все смотрел на Рогожина.
Наконец, задыхаясь и с чрезвычайным усилием, выговорил:
- Так это вы… вы были, вы?
- Что был?
Что я? - ответил, недоумевая.
Рогожин, но Ипполит, вспыхнув и почти с бешенством, вдруг его охватившим, резко и сильно вскричал:
- Вы были у меня на прошлой неделе, ночью, во втором часу, в тот день, когда я к вам приходил утром, вы!!
Признавайтесь, вы?
- На прошлой неделе, ночью?
Да не спятил ли ты и впрямь с ума, парень?
"Парень" опять с минуту помолчал, приставив указательный палец ко лбу и как бы соображая; но в бледной, все так же кривившейся от страха улыбке его мелькнуло вдруг что-то как будто хитрое, даже торжествующее.
- Это были вы! - повторил он наконец чуть не шепотом, но с чрезвычайным убеждением: - вы приходили ко мне и сидели молча у меня на стуле, у окна, целый час; больше; в первом и во втором часу пополуночи; вы потом встали и ушли в третьем часу… Это были вы, вы!
Зачем вы пугали меня, зачем вы приходили мучить меня, - не понимаю, но это были вы!
И во взгляде его мелькнула вдруг бесконечная ненависть, несмотря на все еще не унимавшуюся в нем дрожь от испуга.
- Вы сейчас, господа, все это узнаете, я… я… слушайте…
Он опять, и ужасно торопясь, схватился за свои листочки; они расползлись и разрознились, он силился их сложить; они дрожали в его дрожавших руках; долго он не мог устроиться.
Чтение наконец началось.
В начале, минут с пять, автор неожиданной статьи все еще задыхался и читал бессвязно и неровно; но потом голос его отвердел и стал вполне выражать смысл прочитанного.
Иногда только довольно сильный кашель прерывал его; с половины статьи он сильно охрип; чрезвычайное одушевление, овладевавшее им все более и более по мере чтения, под конец достигло высшей степени, как и болезненное впечатление на слушателей.
Вот вся эта "статья": "МОЕ НЕОБХОДИМОЕ ОБЪЯСНЕНИЕ".
"Aprиs moi le dйluge!
"Вчера утром был у меня князь; между прочим он уговорил меня переехать на свою дачу.
Я так и знал, что он непременно будет на этом настаивать, и уверен был, что он так прямо и брякнет мне, что мне на даче будет "легче умирать между людьми и деревьями", как он выражается.
Но сегодня он не сказал умереть, а сказал "будет легче прожить", что однако же почти все равно для меня, в моем положении.
Я спросил его, что он подразумевает под своими беспрерывными "деревьями", и почему он мне так навязывает эти "деревья", и с удивлением узнал от него, что я сам будто бы на том вечере выразился, что приезжал в Павловск в последний раз посмотреть на деревья.
Когда я заметил ему, что ведь все равно умирать, что под деревьями, что смотря в окно на мои кирпичи, и что для двух недель нечего так церемониться, то он тотчас же согласился; но зелень и чистый воздух, по его мнению, непременно произведут во мне какую-нибудь физическую перемену, и мое волнение и мои сны переменятся и, может быть, облегчатся.
Я опять заметил ему смеясь, что он говорит как материалист.
Он ответил мне с своею улыбкой, что он и всегда был материалист.
Так как он никогда не лжет, то эти слова что-нибудь да означают.
Улыбка его хороша; я разглядел его теперь внимательнее.
Я не знаю, люблю или не люблю я его теперь; теперь мне некогда с этим возиться.
Моя пятимесячная ненависть к нему, надо заметить, в последний месяц стала совсем утихать.
Кто знает, может быть, я приезжал в Павловск, главное, чтоб его увидать.
Но… зачем я оставлял тогда мою комнату?
Приговоренный к смерти не должен оставлять своего угла; и если бы теперь я не принял окончательного решения, а решился бы, напротив, ждать до последнего часу, то, конечно, не оставил бы моей комнаты ни за что и не принял бы предложения переселиться к нему "умирать" в Павловск.
"Мне нужно поспешить и кончить все это "объяснение" непременно до завтра.
Стало быть, у меня не будет времени перечитать и поправить; перечту завтра, когда буду читать князю и двум, трем свидетелям, которых намерен найти у него.
Так как тут не будет ни одного слова лжи, а все одна правда, последняя и торжественная, то мне заранее любопытно, какое впечатление она произведет на меня самого в тот час и в ту минуту, когда я стану перечитывать?
Впрочем, я напрасно написал слова: "правда последняя и торжественная"; для двух недель и без того лгать не стоит, потому что жить две недели не стоит; это самое лучшее доказательство, что я напишу одну правду. (NB.
Не забыть мысли: не сумасшедший ли я в эту минуту, то-есть минутами?
Мне сказали утвердительно, что чахоточные в последней степени иногда сходят с ума на время.
Проверить это завтра за чтением, по впечатлению на слушателей.
Этот вопрос непременно разрешить в полной точности; иначе нельзя ни к чему приступить.)