"Тот стоял предо мной в совершенном испуге и некоторое время как будто понять ничего не мог; потом быстро схватился за свой боковой карман, разинул рот от ужаса и ударил себя рукой по лбу.
"- Боже!
Где вы нашли?
Каким образом?
"Я объяснил в самых коротких словах и по возможности еще суше, как я поднял бумажник, как я бежал и звал его и как, наконец, по догадке и почти ощупью, взбежал за ним по лестнице.
"- О, боже! - вскрикнул он, обращаясь к жене: - тут все наши документы, тут мои последние инструменты, тут все… о, милостивый государь, знаете ли вы, что вы для меня сделали?
Я бы пропал!
"Я схватился между тем за ручку двери, чтобы, не отвечая, уйти; но я сам задыхался, и вдруг волнение мое разразилось таким сильнейшим припадком кашля, что я едва мог устоять.
Я видел, как господин бросался во все стороны, чтобы найти мне порожний стул, как он схватил, наконец, с одного стула лохмотья, бросил их на пол и, торопясь, подал мне стул, осторожно меня усаживая.
Но кашель мой продолжался и не унимался еще минуты три.
Когда я очнулся, он уже сидел подле меня на другом стуле, с которого тоже, вероятно, сбросил лохмотья на пол, и пристально в меня всматривался.
"- Вы, кажется… страдаете? - проговорил он тем тоном, каким обыкновенно говорят доктора, приступая к больному.
- Я сам… медик (он не сказал: доктор), - и, проговорив это, он для чего-то указал мне рукой на комнату, как бы протестуя против своего теперешнего положения, - я вижу, что вы…
"- У меня чахотка, - проговорил я как можно короче и встал.
"Вскочил тотчас и он.
"- Может быть, вы преувеличиваете и… приняв средства…
"Он был очень сбит с толку и как будто все еще не мог придти в себя; бумажник торчал у него в левой руке.
"- О, не беспокоитесь, - перебил я опять, хватаясь за ручку двери, - меня смотрел на прошлой неделе Б-н (опять я ввернул тут Б-на), - и дело мое решенное.
Извините…
"Я было опять хотел отворить дверь и оставить моего сконфузившегося, благодарного и раздавленного стыдом доктора, но проклятый кашель как раз опять захватил меня.
Тут мой доктор настоял, чтоб я опять присел отдохнуть; он обратился к жене, и та, не оставляя своего места, проговорила мне несколько благодарных и приветливых слов.
При этом она очень сконфузилась, так что даже румянец заиграл на ее бледно-желтых, сухих щеках.
Я остался, но с таким видом, который каждую секунду показывал, что ужасно боюсь их стеснить (так и следовало).
Раскаяние моего доктора, наконец, замучило его, я это видел.
"- Если я… - начал он, поминутно обрывая и перескакивая, - я так вам благодарен и так виноват пред вами… я… вы видите… - он опять указал на комнату, - в настоящую минуту я нахожусь в таком положении…
"- О, - сказал я, - нечего и видеть; дело известное; вы, должно быть, потеряли место и приехали объясняться и опять искать места?
"- Почему… вы узнали? - спросил он с удивлением.
"- С первого взгляда видно, - отвечал я поневоле насмешливо, - сюда много приезжают из провинций с надеждами, бегают, и так вот и живут.
"Он вдруг заговорил с жаром, с дрожащими губами; он стал жаловаться, стал рассказывать и, признаюсь, увлек меня; я просидел у него почти час.
Он рассказал мне свою историю, впрочем, очень обыкновенную.
Он был лекарем в губернии, имел казенное место, но тут начались какие-то интриги, в которые вмешали даже жену его.
Он погордился, погорячился; произошла перемена губернского начальства в пользу врагов его; под него подкопались, пожаловались; он потерял место и на последние средства приехал в Петербург объясняться; в Петербурге, известно, его долго не слушали, потом выслушали, потом отвечали отказом, потом поманили обещаниями, потом отвечали строгостию, потом велели ему что-то написать в объяснение, потом отказались принять, что он написал, велели подать просьбу, - одним словом, он бегал уже пятый месяц, проел все; последние женины тряпки были в закладе, а тут родился ребенок и, и… "сегодня заключительный отказ на поданную просьбу, а у меня почти хлеба нет, ничего нет, жена родила.
Я, я…"
"Он вскочил со стула и отвернулся.
Жена его плакала в углу, ребенок начал опять пищать.
Я вынул мою записную книжку и стал в нее записывать.
Когда я кончил и встал он стоял предо мной и глядел с боязливым любопытством.
"- Я записал ваше имя, - сказал я ему, - ну, и все прочее: место служения, имя вашего губернатора, числа, месяцы.
У меня есть один товарищ, еще по школе, Бахмутов, а у него дядя Петр Матвеевич Бахмутов, действительный статский советник и служит директором…
"- Петр Матвеевич Бахмутов! - вскрикнул мой медик, чуть не задрожав: - но ведь от него-то почти все и зависит!
"В самом деле, в истории моего медика и в развязке ее, которой я нечаянно способствовал, все сошлось и уладилось, как будто нарочно было к тому приготовлено, решительно точно в романе.
Я сказал этим бедным людям, чтоб они постарались не иметь никаких на меня надежд, что я сам бедный гимназист (я нарочно преувеличил унижение; я давно кончил курс и не гимназист), и что имени моего нечего им знать, но что я пойду сейчас же на Васильевский Остров к моему товарищу Бахмутову, и так как я знаю наверно, что его дядя, действительный статский советник, холостяк и не имеющий детей, решительно благоговеет пред своим племянником и любит его до страсти, видя в нем последнюю отрасль своей фамилии, то, "может быть, мой товарищ и сможет сделать что-нибудь для вас и для меня, конечно, у своего дяди"…
"- Мне бы только дозволили объясниться с его превосходительством!
Только бы я возмог получить честь объяснить на словах! - воскликнул он, дрожа как в лихорадке и с сверкавшими глазами.
Он так и сказал: возмог.
Повторив еще раз, что дело наверно лопнет, и все окажется вздором, я прибавил, что если завтра утром я к ним не приду, то значит дело кончено, и им нечего ждать.
Они выпроводили меня с поклонами, они были почти не в своем уме.
Никогда не забуду выражения их лиц.
Я взял извозчика и тотчас же отправился на Васильевский Остров.
"С этим Бахмутовым в гимназии, в продолжение нескольких лет, я был в постоянной вражде.