У нас он считался аристократом, по крайней мере, я так называл его: прекрасно одевался, приезжал на своих лошадях, нисколько не фанфаронил, всегда был превосходный товарищ, всегда был необыкновенно весел и даже иногда очень остер, хотя ума был совсем не далекого, несмотря на то, что всегда был первым в классе; я же никогда, ни в чем не был первым.
Все товарищи любили его, кроме меня одного.
Он несколько раз в эти несколько лет подходил ко мне; но я каждый раз угрюмо и раздражительно от него отворачивался.
Теперь я уже не видал его с год; он был в университете.
Когда, часу в девятом, я вошел к нему (при больших церемониях: обо мне докладывали), он встретил меня сначала с удивлением, вовсе даже неприветливо, но тотчас повеселел и, глядя на меня, вдруг расхохотался.
"- Да что это вздумалось вам придти ко мне, Терентьев? - вскричал он со своею всегдашнею, милой развязностию, иногда дерзкою, но никогда не оскорблявшею, которую я так в нем любил и за которую так его ненавидел.
- Но что это, - вскричал он с испугом, - вы так больны!
"Кашель меня замучил опять, я упал на стул и едва мог отдышаться.
"- Не беспокойтесь, у меня чахотка, - сказал я, - я к вам с просьбой.
"Он уселся с удивлением, и я тотчас же изложил ему всю историю доктора и объяснил, что сам он, имея чрезвычайное влияние на дядю, может быть, мог бы что-нибудь сделать.
"- Сделаю, непременно сделаю и завтра же нападу на дядю; и я даже рад, и вы так все это хорошо рассказали… Но как это вам, Терентьев, вздумалось все-таки ко мне обратиться?
"- От вашего дяди тут так много зависит, и при том мы, Бахмутов, всегда были врагами, а так как вы человек благородный, то я подумал, что вы врагу не откажете, - прибавил я с иронией.
"- Как Наполеон обратился к Англии! - вскричал он, захохотав.
- Сделаю, сделаю!
Сейчас даже пойду, если можно! - прибавил он поспешно, видя, что я серьезно и строго встаю со стула.
"И действительно, это дело, самым неожиданным образом, обделалось у нас как не надо лучше.
Чрез полтора месяца наш медик получил опять место в другой губернии, получил прогоны, даже вспоможение.
Я подозреваю, что Бахмутов, который сильно повадился к ним ходить (тогда как я от этого нарочно перестал к ним ходить и принимал забегавшего ко мне доктора почти сухо), - Бахмутов, как я подозреваю, склонил доктора даже принять от него взаймы.
С Бахмутовым я виделся раза два в эти шесть недель, мы сошлись в третий раз, когда провожали доктора.
Проводы устроил Бахмутов у себя же в доме, в форме обеда с шампанским, на котором присутствовала и жена доктора; она, впрочем, очень скоро уехала к ребенку.
Это было в начале мая, вечер был ясный, огромный шар солнца опускался в залив.
Бахмутов провожал меня домой; мы пошли по Николаевскому мосту; оба подпили.
Бахмутов говорил о своем восторге, что дело это так хорошо кончилось, благодарил меня за что-то, объяснял как приятно ему теперь после доброго дела, уверял, что вся заслуга принадлежит мне, и что напрасно многие теперь учат и проповедуют, что единичное доброе дело ничего не значит.
Мне тоже ужасно захотелось поговорить.
"- Кто посягает на единичную "милостыню" - начал я, - тот посягает на природу человека и презирает его личное достоинство.
Но организация "общественной милостыни" и вопрос о личной свободе - два вопроса различные и взаимно себя не исключающие.
Единичное доброе дело останется всегда, потому что оно есть потребность личности, живая потребность прямого влияния одной личности на другую.
В Москве жил один старик, один "генерал", то-есть действительный статский советник, с немецким именем; он всю свою жизнь таскался по острогам и по преступникам; каждая пересыльная партия в Сибирь знала заранее, что на Воробьевых горах ее посетит "старичок генерал".
Он делал свое дело в высшей степени серьезно и набожно; он являлся, проходил по рядам ссыльных, которые окружали его, останавливался пред каждым, каждого расспрашивал о его нуждах, наставлений не читал почти никогда никому, звал всех "голубчиками".
Он давал деньги, присылал необходимые вещи - портянки, подвертки, холста, приносил иногда душеспасительные книжки и оделял ими каждого грамотного, с полным убеждением, что они будут их дорогой читать, и что грамотный прочтет неграмотному.
Про преступление он редко расспрашивал, разве выслушивал, если преступник сам начинал говорить.
Все преступники у него были на равной ноге, различия не было.
Он говорил с ними как с братьями, но они сами стали считать его под конец за отца.
Если замечал какую-нибудь ссыльную женщину с ребенком на руках, он подходил, ласкал ребенка, пощелкивал ему пальцами, чтобы тот засмеялся.
Так поступал он множество лет, до самой смерти; дошло до того, что его знали по всей России и по всей Сибири, то-есть все преступники.
Мне рассказывал один бывший в Сибири, что он сам был свидетелем, как самые закоренелые преступники вспоминали про генерала, а между тем, посещая партии, генерал редко мог раздать более двадцати копеек на брата.
Правда, вспоминали его не то что горячо, или как-нибудь там очень серьезно.
Какой-нибудь из "несчастных", убивших каких-нибудь двенадцать душ, заколовший шесть штук детей, единственно для своего удовольствия (такие, говорят, бывали), вдруг ни с того, ни с сего, когда-нибудь, и всего-то, может быть, один раз во все двадцать лет, вдруг вздохнет и скажет:
"А что-то теперь старичок-генерал, жив ли еще?"
При этом, может быть, даже и усмехнется, - и вот и только всего-то.
А почем вы знаете, какое семя заброшено в его душу на веки этим "старичком-генералом", которого он не забыл в двадцать лет?
Почем вы знаете, Бахмутов, какое значение будет иметь это приобщение одной личности к другой в судьбах приобщенной личности?..
Тут ведь целая жизнь и бесчисленное множество сокрытых от нас разветвлений.
Самый лучший шахматный игрок, самый острый из них может рассчитать только несколько ходов вперед; про одного французского игрока, умевшего рассчитать десять ходов вперед, писали как про чудо.
Сколько же тут ходов и сколько нам неизвестного?
Бросая ваше семя, бросая вашу "милостыню", ваше доброе дело в какой бы то ни было форме, вы отдаете часть вашей личности и принимаете в себя часть другой; вы взаимно приобщаетесь один к другому; еще несколько внимания, и вы вознаграждаетесь уже знанием, самыми неожиданными открытиями.
Вы непременно станете смотреть наконец на ваше дело как на науку? она захватит в себя всю вашу жизнь и может наполнить всю жизнь.
С другой стороны, все ваши мысли, все брошенные вами семена, может быть, уже забытые вами, воплотятся и вырастут; получивший от вас передаст другому.
И почему вы знаете, какое участие вы будете иметь в будущем разрешении судеб человечества?
Если же знание и целая жизнь этой работы вознесут вас наконец до того, что вы в состояний будете бросить громадное семя, оставить миру в наследство громадную мысль, то… - И так далее, я много тогда говорил. "- И подумать при этом, что вам-то и отказано в жизни! - с горячим упреком кому-то вскричал Бахмутов.