- Неужто осечка?
- Капсюля совсем не было, - возвестил Келлер.
Трудно и рассказать последовавшую жалкую сцену.
Первоначальный и всеобщий испуг быстро начал сменяться смехом; некоторые даже захохотали, находили в этом злорадное наслаждение.
Ипполит рыдал как в истерике, ломал себе руки, бросался ко всем, даже к Фердыщенку, схватил его обеими руками и клялся ему, что он забыл, "забыл совсем нечаянно, а не нарочно" положить капсюль, что "капсюли эти вот все тут, в жилетном его кармане, штук десять" (он показывал всем кругом), что он не насадил раньше, боясь нечаянного выстрела, в кармане, что рассчитывал всегда успеть насадить, когда понадобится, и вдруг забыл.
Он бросался к князю, к Евгению Павловичу, умолял Келлера, чтоб ему отдали назад пистолет, что он сейчас всем докажет, что "его честь, честь"… что он теперь "обесчещен на веки!"…
Он упал наконец в самом деле без чувств.
Его унесли в кабинет князя, и Лебедев, совсем отрезвившийся, послал немедленно за доктором, а сам вместе с дочерью, сыном, Бурдовским и генералом остался у постели больного.
Когда вынесли бесчувственного Ипполита, Келлер стал среди комнаты и провозгласил во всеуслышание, разделяя и отчеканивая каждое слово, в решительном вдохновении:
- Господа, если кто из вас еще раз, вслух, при мне, усомнится в том, что капсюль забыт нарочно, и станет утверждать, что несчастный молодой человек играл только комедию, - то таковой из вас будет иметь дело со мной.
Но ему не отвечали.
Гости наконец разошлись, гурьбой и спеша.
Птицын, Ганя и Рогожин отправились вместе.
Князь был очень удивлен, что Евгений Павлович изменил свое намерение и уходит не объяснившись.
- Ведь вы хотели со мной говорить, когда все разойдутся? - спросил он его.
- Точно так, - сказал Евгений Павлович, вдруг садясь на стул и усаживая князя подле себя, - но теперь я на время переменил намерение.
Признаюсь вам, что я несколько смущен, да и вы тоже.
У меня сбились мысли; кроме того, то, о чем мне хочется объясниться с вами, слишком для меня важная вещь, да и для вас тоже.
Видите, князь, мне хоть раз в жизни хочется сделать совершенно честное дело, то-есть совершенно без задней мысли, ну, а я думаю, что я теперь, в эту минуту, не совсем способен к совершенно-честному делу, да и вы, может быть, тоже… то… и… ну, да мы потом объяснимся.
Может, и дело выиграет в ясности, и для меня, и для вас, если мы подождем дня три, которые я пробуду теперь в Петербурге.
Тут он опять поднялся со стула, так что странно было зачем и садился.
Князю показалось тоже, что Евгений Павлович недоволен и раздражен, и смотрит враждебно, что в его взгляде совсем не то что давеча.
- Кстати, вы теперь к страждущему?
- Да… я боюсь, - проговорил князь.
- Не бойтесь; проживет наверно недель шесть и даже, может, еще здесь и поправится.
А лучше всего прогоните-ка его завтра.
- Может, я и вправду подтолкнул его под руку тем, что… не говорил ничего; он, может, подумал, что и я сомневаюсь в том, что он застрелится?
Как вы думаете, Евгений Павлыч?
- Ни-ни.
Вы слишком добры, что еще заботитесь.
Я слыхивал об этом, но никогда не видывал в натуре, как человек нарочно застреливается из-за того, чтоб его похвалили, или со злости, что его не хвалят за это.
Главное, этой откровенности слабосилия не поверил бы!
А вы все-таки прогоните его завтра.
- Вы думаете, он застрелится еще раз?
- Нет, уж теперь не застрелится.
Но берегитесь вы этих доморощенных Ласенеров наших!
Повторяю вам, преступление слишком обыкновенное прибежище этой бездарной, нетерпеливой и жадной ничтожности.
- Разве это Ласенер?
- Сущность та же, хотя, может быть, и разные амплуа.
Увидите, если этот господин не способен укокошить десять душ, собственно для одной "штуки", точь-в-точь как он сам нам прочел давеча в объяснении.
Теперь мне эти слова его спать не дадут.
- Вы, может быть, слишком уж беспокоитесь.
- Вы удивительны, князь; вы не верите, что он способен убить теперь десять душ.
- Я боюсь вам ответить; это все очень странно, но…
- Ну, как хотите, как хотите! - раздражительно закончил Евгений Павлович: - к тому же вы такой храбрый человек; не попадитесь только сами в число десяти.
- Всего вероятнее, что он никого не убьет, - сказал князь, задумчиво смотря на Евгения Павловича.
Тот злобно рассмеялся.
- До свидания, пора!
А заметили вы, что он завещал копию с своей исповеди Аглае Ивановне?
- Да, заметил и… думаю об этом.