- Да ведь я всю ночь не спал, а потом ходил, ходил, был на музыке…
- На какой музыке?
- Там, где играли вчера, а потом пришел сюда, сел, думал, думал и заснул.
- А, так вот как?
Это изменяет в вашу пользу… А зачем вы на музыку ходили?
- Не знаю, так…
- Хорошо, хорошо, потом; вы все меня перебиваете, и что мне за дело, что вы ходили на музыку?
О какой это женщине вам приснилось?
- Это… об… вы ее видели…
- Понимаю, очень понимаю.
Вы очень ее… Как она вам приснилась, в каком виде?
А впрочем, я и знать ничего не хочу, - отрезала она вдруг с досадой. - Не перебивайте меня…
Она переждала немного, как бы собираясь с духом или стараясь разогнать досаду.
- Вот в чем все дело, для чего я вас позвала: я хочу сделать вам предложение быть моим другом.
Что вы так вдруг на меня уставились? - прибавила она почти с гневом.
Князь действительно очень вглядывался в нее в эту минуту, заметив, что она опять начала ужасно краснеть.
В таких случаях, чем более она краснела, тем более, казалось, и сердилась на себя за это, что видимо выражалось в ее сверкавших глазах; обыкновенно, минуту спустя, она уже переносила свой гнев на того, с кем говорила, был или не был тот виноват, и начинала с ним ссориться.
Зная и чувствуя свою дикость и стыдливость, она обыкновенно входила в разговор мало и была молчаливее других сестер, иногда даже уж слишком молчалива.
Когда же, особенно в таких щекотливых случаях, непременно надо было заговорить, то начинала разговор с необыкновенным высокомерием и как будто с каким-то вызовом.
Она всегда предчувствовала наперед, когда начинала или хотела начать краснеть.
- Вы, может быть, не хотите принять предложение, - высокомерно поглядела она на князя.
- О, нет, хочу, только это совсем не нужно… то-есть, я никак не думал, что надо делать такое предложение, - сконфузился князь.
- А что же вы думали?
Для чего же бы я сюда вас позвала?
Что у вас на уме?
Впрочем, вы, может, считаете меня маленькою дурой, как все меня дома считают?
- Я не знал, что вас считают дурой, я… я не считаю.
- Не считаете?
Очень умно с вашей стороны.
Особенно умно высказано.
- По-моему, вы даже, может быть, и очень умны иногда, - продолжал князь, - вы давеча вдруг сказали одно слово очень умное.
Вы сказали про мое сомнение об Ипполите: "тут одна только правда, а стало быть, и несправедливо".
Это я запомню и обдумаю.
Аглая вдруг вспыхнула от удовольствия.
Все эти перемены происходили в ней чрезвычайно откровенно и с необыкновенною быстротой.
Князь тоже обрадовался и даже рассмеялся от радости, смотря на нее.
- Слушайте же, - начала она опять, - я долго ждала вас, чтобы вам все это рассказать, с тех самых пор ждала, как вы мне то письмо оттуда написали и даже раньше… Половину вы вчера от меня уже услышали: я вас считаю за самого честного и за самого правдивого человека, всех честнее и правдивее, и если говорят про вас, что у вас ум… то-есть, что вы больны иногда умом, то это несправедливо; я так решила и спорила, потому что хоть вы и в самом деле больны умом (вы, конечно, на это не рассердитесь, я с высшей точки говорю), то зато главный ум у вас лучше, чем у них у всех, такой даже, какой им и не снился, потому что есть два ума: главный и не главный.
Так?
Ведь так?
- Может быть и так, - едва проговорил князь; у него ужасно дрожало и стукало сердце.
- Я так и знала, что вы поймете, - с важностью продолжала она.
- Князь Щ. и Евгений Павлыч ничего в этих двух умах не понимают, Александра тоже, а представьте себе: maman поняла.
- Вы очень похожи на Лизавету Прокофьевну.
- Как это?
Неужели? - удивилась Аглая.
- Ей богу так.
- Я благодарю вас, - сказала она, подумав, - я очень рада, что похожа на maman.
Вы, стало быть, очень ее уважаете? - прибавила она, совсем не замечая наивности вопроса.
- Очень, очень, и я рад, что вы это так прямо поняли.
- И я рада, потому что я заметила, как над ней иногда… смеются.