Как смели вы тогда мне любовное письмо прислать?
- Любовное письмо?
Мое письмо - любовное!
Это письмо самое почтительное, это письмо из сердца моего вылилось в самую тяжелую минуту моей жизни!
Я вспомнил тогда о вас, как о каком-то свете… я…
- Ну, хорошо, хорошо, - перебила вдруг она, но совершенно не тем уже тоном, а в совершенном раскаянии и чуть ли не в испуге, даже наклонилась к нему, стараясь все еще не глядеть на него прямо, хотела было тронуть его за плечо, чтоб еще убедительнее попросить не сердиться; - хорошо, - прибавила она ужасно застыдившись; - я чувствую, что я очень глупое выражение употребила.
Это я так… чтобы вас испытать.
Примите, как будто и не было говорено.
Если же я вас обидела, то простите.
Не смотрите на меня, пожалуста, прямо, отвернитесь.
Вы сказали, что это очень грязная мысль: я нарочно сказала, чтобы вас уколоть.
Иногда я сама боюсь того, что мне хочется сказать, да вдруг и скажу.
Вы сказали сейчас, что написали это письмо в самую тяжелую минуту вашей жизни… Я знаю в какую это минуту, - тихо проговорила она, опять смотря в землю.
- О, если бы вы могли все знать!
- Я все знаю! - вскричала она с новым волнением: - вы жили тогда в одних комнатах, целый месяц, с этою мерзкою женщиной, с которою вы убежали…
Она уже не покраснела, а побледнела, выговаривая это, и вдруг встала с места, точно забывшись, но тотчас же, опомнившись, села; губка ее долго еще продолжала вздрагивать.
Молчание продолжалось с минуту.
Князь был ужасно поражен внезапностью выходки и не знал, чему приписать ее.
- Я вас совсем не люблю - вдруг, сказала она, точно отрезала.
Князь не ответил; опять помолчали с минуту.
- Я люблю Гаврилу Ардалионовича… - проговорила она скороговоркой, но чуть слышно и еще больше наклонив голову.
- Это неправда. - проговорил князь тоже почти шепотом.
- Стало быть, я лгу?
Это правда; я дала ему слово, третьего дня, на этой самой скамейке.
Князь испугался и на мгновение задумался.
- Это неправда, - повторил он решительно, - вы все это выдумали.
- Удивительно вежливо.
Знайте, что он исправился; он любит меня более своей жизни.
Он предо мной сжег свою руку, чтобы только доказать, что любит меня более своей жизни.
- Сжег свою руку?
- Да, свою руку.
Верьте, не верьте - мне все равно.
Князь опять замолчал.
В словах Аглаи не было шутки; она сердилась.
- Что ж, он приносил сюда с собой свечку, если это здесь происходило?
Иначе я не придумаю…
- Да… свечку.
Что же тут невероятного?
- Целую или в подсвечнике?
- Ну да… нет… половину свечки… огарок… целую свечку, - все равно, отстаньте!..
И спички, если хотите, принес.
Зажег свечку и целые полчаса держал палец на свечке; разве это не может быть?
- Я видел его вчера; у него здоровые пальцы.
Аглая вдруг прыснула со смеху, совсем как ребенок.
- Знаете, для чего я сейчас солгала? - вдруг обернулась она к князю с самою детскою доверчивостью и еще со смехом, дрожавшим на ее губах: - потому что когда лжешь, то если ловко вставишь что-нибудь не совсем обыкновенное, что-нибудь эксцентрическое, ну, знаете, что-нибудь, что уж слишком резко, или даже совсем не бывает, то ложь становится гораздо вероятнее.
Это я заметила.
У меня только дурно вышло, потому что я не сумела…
Вдруг она опять нахмурилась, как бы опомнившись.
- Если я тогда, - обратилась она к князю, серьезно и даже грустно смотря на него, - если я тогда и прочла вам про "бедного рыцаря", то этим хоть и хотела… похвалить вас заодно, но тут же хотела и заклеймить вас за поведение ваше и показать вам, что я все знаю…
- Вы очень несправедливы ко мне… к той несчастной, о которой вы сейчас так ужасно выразились, Аглая.