Когда князь воротился к себе, уже около девяти часов, то застал на террасе Веру Лукьяновну и служанку.
Они вместе прибирали и подметали после вчерашнего беспорядка.
- Слава богу, успели покончить до приходу! - радостно сказала Вера.
- Здравствуйте; у меня немного голова кружится; я плохо спал; я бы заснул.
- Здесь на террасе, как вчера?
Хорошо.
Я скажу всем, чтобы вас не будили.
Папаша ушел куда-то.
Служанка вышла; Вера отправилась было за ней, но воротилась и озабоченно подошла к князю.
- Князь, пожалейте этого… несчастного; не прогоняйте его сегодня.
- Ни за что не прогоню; как он сам хочет.
- Он ничего теперь не сделает и… не будьте с ним строги.
- О, нет, зачем же?
- И… не смейтесь над ним; вот это самое главное.
- О, отнюдь нет!
- Глупа я, что такому человеку, как вы, говорю об этом, - закраснелась Вера.
- А хоть вы и устали, - засмеялась она, полуобернувшись, чтоб уйти, - а у вас такие славные глаза в эту минуту… счастливые.
- Неужто счастливые? - с живостью спросил князь, и радостно рассмеялся.
Но Вера, простодушная и нецеремонная, как мальчик, вдруг что-то сконфузилась, покраснела еще больше и, продолжая смеяться, торопливо вышла из комнаты.
"Какая… славная…" подумал князь, и тотчас забыл о ней.
Он зашел в угол террасы, где была кушетка и пред нею столик, сел, закрыл руками лицо и просидел минут десять; вдруг торопливо и тревожно опустил в боковой карман руку и вынул три письма.
Но опять отворилась дверь, и вошел Коля.
Князь точно обрадовался, что пришлось положить назад в карман письма и удалить минуту.
- Ну, происшествие! - сказал Коля, усаживаясь на кушетке и прямо подходя к предмету, как и все ему подобные.
- Как вы теперь смотрите на Ипполита?
Без уважения?
- Почему же… но, Коля, я устал… При том же об этом слишком грустно опять начинать… Что он, однако?
- Спит и еще два часа проспит.
Понимаю; вы дома не спали, ходили в парке… конечно, волнение… еще бы!
- Почему вы знаете, что я ходил в парке и дома не спал?
- Вера сейчас говорила.
Уговаривала не входить; я не утерпел, на минутку.
Я эти два часа продежурил у постели; теперь Костю Лебедева посадил на очередь.
Бурдовский отправился.
Так ложитесь же, князь; спокойной… ну, спокойного дня!
Только, знаете, я поражен!
- Конечно… все это…
- Нет, князь, нет; я поражен "Исповедью".
Главное тем местом, где он говорит о провидении и о будущей жизни.
Там есть одна ги-гант-ская мысль!
Князь ласково посмотрел на Колю, который, конечно, затем и зашел, чтобы поскорей поговорить про гигантскую мысль.
- Но главное, главное не в одной мысли, а во всей обстановке!
Напиши это Вольтер, Руссо, Прудон, я прочту, замечу, но не поражусь до такой степени.
Но человек, который знает наверно, что ему остается десять минут, и говорит так, - ведь это гордо!
Ведь это высшая независимость собственного достоинства, ведь это значит бравировать прямо… Нет, это гигантская сила духа!
И после этого утверждать, что он нарочно не положил капсюля, - это низко и неестественно!
А знаете, ведь он обманул вчера, схитрил: я вовсе никогда с ним сак не укладывал и никакого пистолета не видал; он сам все укладывал, так что он меня вдруг с толку сбил.
Вера говорит, что вы оставляете его здесь; клянусь, что не будет опасности, тем более, что мы все при нем безотлучно.
- А кто из вас там был ночью?
- Я, Костя Лебедев, Бурдовский; Келлер побыл немного, а потом перешел спать к Лебедеву, потому что у нас не на чем было лечь.