Переменяя одежду, забыл в сюртуке бумажник… Подлинно, когда бог восхощет наказать, то прежде всего восхитит разум. И только сегодня, уже в половине восьмого, пробудясь, вскочил как полоумный, схватился первым делом за сюртук, - один пустой карман!
Бумажника и след простыл.
- Ах, это неприятно!
- Именно неприятно; и вы с истинным тактом нашли сейчас надлежащее выражение, - не без коварства прибавил Лебедев.
- Как же, однако… - затревожился князь, задумываясь, - ведь это серьезно.
- Именно серьезно - еще другое отысканное вами слово, князь, для обозначения…
- Ах, полноте, Лукьян Тимофеич, что тут отыскивать? важность не в словах… Полагаете вы, что вы могли в пьяном виде выронить из кармана?
- Мог.
Все возможно в пьяном виде, как вы с искренностью выразились, многоуважаемый князь!
Но прошу рассудить-с: если я вытрусил бумажник из кармана, переменяя сюртук, то вытрушенный предмет должен был лежать тут же на полу.
Где же этот предмет-с?
- Не заложили ли вы куда-нибудь в ящик, в стол?
- Все переискал, везде перерыл, тем более, что никуда не прятал и никакого ящика не открывал, о чем ясно помню.
- В шкапчике смотрели?
- Первым делом-с, и даже несколько раз уже сегодня… Да и как бы мог я заложить в шкапчик, истинно уважаемый князь?
- Признаюсь, Лебедев, это меня тревожит.
Стало быть, кто-нибудь нашел на полу?
- Или из кармана похитил!
Две альтернативы-с.
- Меня это очень тревожит, потому что кто именно… Вот вопрос!
- Без всякого сомнения, в этом главный вопрос; вы удивительно точно находите слова и мысли и определяете положения, сиятельнейший князь.
- Ах, Лукьян Тимофеич, оставьте насмешки, тут…
- Насмешки! - вскричал Лебедев, всплеснув руками.
- Ну-ну-ну, хорошо, я ведь не сержусь; тут совсем другое… Я за людей боюсь.
Кого вы подозреваете?
- Вопрос труднейший и… сложнейший!
Служанку подозревать не могу: она в своей кухне сидела.
Детей родных тоже…
- Еще бы.
- Стало быть, кто-нибудь из гостей-с.
- Но возможно ли это?
- Совершенно и в высшей степени невозможно, но непременно так должно быть.
Согласен однако же допустить и даже убежден, что если была покража, то совершилась не вечером, когда все были в сборе, а уже ночью или даже под утро, кем-нибудь из заночевавших.
- Ах, боже мой!
- Бурдовского и Николая Ардалионовича я естественно исключаю; они и не входили ко мне-с.
- Еще бы, да если бы даже и входили!
Кто у вас ночевал?
- Считая со мной ночевало нас четверо, в двух смежных комнатах: я, генерал, Келлер и господин Фердыщенко.
Один, стало быть, из нас четверых-с!
- Из трех, то-есть; но кто же?
- Я причел и себя для справедливости и для порядку; но согласитесь, князь, что я обокрасть себя сам не мог, хотя подобные случаи и бывали на свете…
- Ах, Лебедев, как это скучно! - нетерпеливо вскричал князь, - к делу, чего вы тянете!..
- Остаются, стало быть, трое-с, и во-первых, господин Келлер, человек непостоянный, человек пьяный и в некоторых случаях либерал, то-есть насчет кармана-с; в остальном же с наклонностями, так сказать, более древне-рыцарскими, чем либеральными.
Он заночевал сначала здесь, в комнате больного, и уже ночью лишь перебрался к нам, под предлогом, что на голом полу жестко спать.
- Вы подозреваете его?
- Подозревал-с.
Когда я в восьмом часу утра вскочил как полоумный и хватил себя по лбу рукой, то тотчас же разбудил генерала, спавшего сном невинности.
Приняв в соображение странное исчезновение Фердыщенка, что уже одно возбудило в нас подозрение, оба мы тотчас же решились обыскать Келлера, лежавшего как… как… почти подобно гвоздю-с.
Обыскали совершенно: в карманах ни одного сантима, и даже ни одного кармана не дырявого не нашлось.
Носовой платок синий, клетчатый, бумажный, в состоянии неприличном-с.