Он ответит, что с наиблагороднейшим человеком, и в том торжество добродетели!
До свидания, многоуважаемый князь!
Тихими стопами… тихими стопами и… вместе-с.
X.
Князь понял наконец почему он холодел каждый раз, когда прикасался к этим трем письмам, и почему он отдалял минуту прочесть их до самого вечера.
Когда он, еще давеча утром, забылся тяжелым сном на своей кушетке, все еще не решаясь раскрыть который-нибудь из этих трех кувертов, ему опять приснился тяжелый сон, и опять приходила к нему та же "преступница".
Она опять смотрела на него со сверкавшими слезами на длинных ресницах, опять звала его за собой, и опять он пробудился, как давеча, с мучением припоминая ее лицо.
Он хотел было пойти к ней тотчас же, но не мог; наконец, почти в отчаянии, развернул письма и стал читать.
Эти письма тоже походили на сон.
Иногда снятся странные сны, невозможные и неестественные; пробудясь, вы припоминаете их ясно и удивляетесь странному факту: вы помните прежде всего, что разум не оставлял вас во все продолжение вашего сновидения; вспоминаете даже, что вы действовали чрезвычайно хитро и логично во все это долгое, долгое время, когда, вас окружали убийцы, когда они с вами хитрили, скрывали свое намерение, обращались с вами дружески, тогда как у них уже было наготове оружие, и они лишь ждали какого-то знака; вы вспоминаете как хитро вы их наконец обманули, спрятались от них; потом вы догадались, что они наизусть знают весь ваш обман и не показывают вам только вида, что знают, где вы спрятались; но вы схитрили и обманули их опять, все это вы припоминаете ясно.
Но почему же в то же самое время разум ваш мог помириться с такими очевидными нелепостями и невозможностями, которыми, между прочим, был сплошь наполнен ваш сон?
Один из ваших убийц в ваших глазах обратился в женщину, а из женщины в маленького, хитрого, гадкого карлика, - и вы все это допустили тотчас же, как совершившийся факт, почти без малейшего недоумения, и именно в то самое время, когда с другой стороны ваш разум был в сильнейшем напряжении, выказывал чрезвычайную силу, хитрость, догадку, логику?
Почему тоже, пробудясь от сна и совершенно уже войдя в действительность, вы чувствуете почти каждый раз, а иногда с необыкновенною силой впечатления, что вы оставляете вместе со сном что-то для вас неразгаданное.
Вы усмехаетесь нелепости вашего сна и чувствуете в то же время, что в сплетении этих нелепостей заключается какая-то мысль, но мысль уже действительная, нечто принадлежащее к вашей настоящей жизни, нечто существующее и всегда существовавшее в вашем сердце; вам как будто было сказано вашим сном что-то новое, пророческое, ожидаемое вами; впечатление ваше сильно, оно радостное или мучительное, но в чем оно заключается и что было сказано вам - всего этого вы не можете ни понять, ни припомнить.
Почти то же было и после этих писем.
Но еще и не развертывая их, князь почувствовал, что самый уже факт существования и возможности их похож на кошмар.
Как решилась она ей писать, спрашивал он, бродя вечером один (иногда даже сам не помня, где ходит).
Как могла она об этом писать, и как могла такая безумная мечта зародиться в ее голове?
Но мечта эта была уже осуществлена, и всего удивительнее для него было то, что пока он читал эти письма, он сам почти верил в возможность и даже в оправдание этой мечты.
Да, конечно, это был сон, кошмар и безумие; но тут же заключалось и что-то такое, что было мучительно-действительное и страдальчески-справедливое, что оправдывало и сон, и кошмар, и безумие.
Несколько часов сряду он как будто бредил тем, что прочитал, припоминал поминутно отрывки, останавливался на них, вдумывался в них.
Иногда ему даже хотелось сказать себе, что он все это предчувствовал и предугадывал прежде; даже казалось ему, что как будто он уже читал это все, когда-то давно-давно, и все, о чем он тосковал с тех пор, все, чем он мучился и чего боялся, - все это заключалось в этих давно уже прочитанных им письмах.
"Когда вы развернете это письмо (так начиналось первое послание), вы прежде всего взглянете на подпись.
Подпись все вам скажет и все разъяснит, так что мне нечего пред вами оправдываться и нечего вам разъяснять.
Будь я хоть сколько-нибудь вам равна, вы бы могли еще обидеться такою дерзостью; но кто я, и кто вы?
Мы две такие противоположности, и я до того пред вами из ряду вон, что я уже никак не могу вас обидеть, даже если б и захотела".
Далее в другом месте она писала:
"Не считайте моих слов больным восторгом больного ума, но вы для меня - совершенство!
Я вас видела, я вижу вас каждый день.
Ведь я не сужу вас; я не рассудком дошла до того, что вы совершенство; я просто уверовала.
Но во мне есть и грех пред вами: я вас люблю.
Совершенство нельзя ведь любить; на совершенство можно только смотреть как на совершенство, не так ли?
А между тем я в вас влюблена.
Хоть любовь и равняет людей, но не беспокойтесь, я вас к себе не приравнивала, даже в самой затаенной мысли моей.
Я вам написала: "не беспокойтесь"; разве вы можете беспокоиться?..
Если бы было можно, я бы целовала следы ваших ног.
О, я не равняюсь с вами… Смотрите на подпись, скорее смотрите на подпись!"
"Я однако же замечаю (писала она в другом письме), что я вас с ним соединяю, и ни разу не спросила еще, любите ли вы его?
Он вас полюбил, видя вас только однажды.
Он о вас как о "свете" вспоминал; это его собственные слова, я их от него слышала.
Но я и без слов поняла, что вы для него свет.
Я целый месяц подле него прожила и тут поняла, что и вы его любите; вы и он для меня одно".
"Что это (пишет она еще)? вчера я прошла мимо вас, и вы как будто покраснели?
Не может быть, это мне так показалось.
Если вас привести даже в самый грязный вертеп и показать вам обнаженный порок, то вы не должны краснеть; вы никак не можете негодовать из-за обиды.
Вы можете ненавидеть всех подлых и низких, но не за себя, а за других, за тех, кого они обижают.
Вас же никому нельзя обидеть.
Знаете, мне кажется, вы даже должны любить меня.
Для меня вы то же, что и для него: светлый дух; ангел не может ненавидеть, не может и не любить.
Можно ли любить всех, всех людей, всех своих ближних, - я часто задавала себе этот вопрос?