"Да с чего они берут, что я презираю генералов и генеральство?" - саркастически думал про себя Ганя.
Чтобы помочь брату, Варвара Ардалионовна решилась расширить круг своих действий: она втерлась к Епанчиным, чему много помогли детские воспоминания; и она, и брат еще в детстве играли с Епанчиными.
Заметим здесь, что если бы Варвара Ардалионовна преследовала какую-нибудь необычайную мечту, посещая Епанчиных, то она, может быть, сразу вышла бы тем самым из того разряда людей, в который сама заключила себя; но преследовала она не мечту; тут был даже довольно основательный расчет с ее стороны: она основывалась на характере этой семьи.
Характер же Аглаи она изучала без устали.
Она задала себе задачу обернуть их обоих, брата и Аглаю, опять друг к другу.
Может быть, она кое-чего и действительно достигла; может быть, и впадала в ошибки, рассчитывая, например, слишком много на брата и ожидая от него того, чего он никогда и никоим образом не мог бы дать.
Во всяком случае, она действовала у Епанчиных довольно искусно: по неделям не упоминала о брате, была всегда чрезвычайно правдива и искренна, держала себя просто, но с достоинством.
Что же касается глубины своей совести, то она не боялась в нее заглянуть и совершенно ни в чем не упрекала себя.
Это-то и придавало ей силу.
Одно только иногда замечала в себе, что и она, пожалуй, злится, что и в ней очень много самолюбия и чуть ли даже не раздавленного тщеславия; особенно замечала она это в иные минуты, почти каждый раз, как уходила от Епанчиных.
И вот теперь она возвращалась от них же и, как мы уже сказали, в прискорбной задумчивости.
В этом прискорбии проглядывало кое-что и горько-насмешливое.
Птицын проживал в Павловске в невзрачном, но поместительном деревянном доме, стоявшем на пыльной улице, и который скоро должен был достаться ему в полную собственность, так что он уже его, в свою очередь, начинал продавать кому-то.
Подымаясь на крыльцо, Варвара Ардалионовна услышала чрезвычайный шум вверху дома и различила кричавшие голоса своего брата и папаши.
Войдя в залу и увидев Ганю, бегавшего взад и вперед по комнате, бледного от бешенства и чуть не рвавшего на себе волосы, она поморщилась и опустилась с усталым видом на диван, не снимая шляпки.
Очень хорошо понимая, что если она еще промолчит с минуту и не спросит брата, зачем он так бегает, то тот непременно рассердится, Варя поспешила наконец произнести в виде вопроса:
- Все прежнее?
- Какое тут прежнее! - воскликнул Ганя: - Прежнее!
Нет, уж тут чорт знает что такое теперь происходит, а не прежнее!
Старик до бешенства стал доходить… мать ревет.
Ей богу, Варя, как хочешь, я его выгоню из дому или… или сам от вас выйду, - прибавил он, вероятно, вспомнив, что нельзя же выгонять людей из чужого дома.
- Надо иметь снисхождение, - пробормотала Варя.
- К чему снисхождение?
К кому? - вспыхнул Ганя: - к его мерзостям?
Нет, уж как хочешь, этак нельзя!
Нельзя, нельзя, нельзя!
И какая манера: сам виноват и еще пуще куражится.
"Не хочу в ворота, разбирай забор!.."
Что ты такая сидишь?
На тебе лица нет?
- Лицо как лицо, - с неудовольствием ответила Варя.
Ганя попристальнее поглядел на нее.
- Там была? - спросил он вдруг.
- Там.
- Стой, опять кричат!
Этакой срам, да еще в такое время!
- Какое такое время?
Никакого такого особенного времени нет.
Ганя еще пристальней оглядел сестру.
- Что-нибудь узнала? - спросил он.
- Ничего неожиданного, по крайней мере.
Узнала, что все это верно.
Муж был правее нас обоих; как предрек с самого начала, так и вышло.
Где он?
- Нет дома.
Что вышло?
- Князь жених формальный, дело решенное.
Мне старшие сказали.
Аглая согласна; даже и скрываться перестали. (Ведь там все такая таинственность была до сих пор.) Свадьбу Аделаиды опять оттянут, чтобы вместе обе свадьбы разом сделать, в один день, - поэзия какая!
На стихи похоже.