II.
Ипполит уже пять дней как переселился в дом Птицына.
Это случилось как-то натурально, без особых слов и без всякой размолвки между ним и князем; они не только не поссорились, но, с виду, как будто даже расстались друзьями.
Гаврила Ардалионович, так враждебный к Ипполиту на тогдашнем вечере, сам пришел навестить его, уже на третий, впрочем, день после происшествия, вероятно, руководимый какою-нибудь внезапною мыслью.
Почему-то и Рогожин стал тоже приходить к больному.
Князю в первое время казалось, что даже и лучше будет для "бедного мальчика", если он переселится из его дома.
Но и во время своего переселения Ипполит уже выражался, что он переселяется к Птицыну, "который так добр, что дает ему угол", и ни разу, точно нарочно, не выразился, что переезжает к Гане, хотя Ганя-то и настоял, чтоб его приняли в дом.
Ганя это тогда же заметил и обидчиво заключил в свое сердце.
Он был прав, говоря сестре, что больной поправился, Действительно, Ипполиту было несколько лучше прежнего, что заметно было с первого на него взгляда.
Он вошел в комнату не торопясь, позади всех, с насмешливою и недоброю улыбкой.
Нина Александровна вошла очень испуганная. (Она сильно переменилась в эти полгода, похудела; выдав замуж дочь и переехав к ней жить, она почти перестала вмешиваться наружно в дела своих детей.) Коля был озабочен и как бы в недоумении; он многого не понимал в "сумасшествии генерала", как он выражался, конечно, не зная основных причин этой новой сумятицы в доме.
Но ему ясно было, что отец до того уже вздорит, ежечасно и повсеместно, и до того вдруг переменился, что как будто совсем стал не тот человек, как прежде.
Беспокоило его тоже, что старик в последние три дня совсем даже перестал пить.
Он знал, что он разошелся и даже поссорился с Лебедевым и с князем.
Коля только что воротился домой с полуштофом водки, который приобрел на собственные деньги.
- Право, мамаша, - уверял он еще наверху Нину Александровну, - право, лучше пусть выпьет.
Вот уже три дня как не прикасался; тоска, стало быть.
Право, лучше; я ему и в долговое носил…
Генерал растворил дверь наотлет и стал на пороге, как бы дрожа от негодования.
- Милостивый государь! - закричал он громовым голосом Птицыну: - если вы действительно решились пожертвовать молокососу и атеисту почтенным стариком, отцом вашим, то-есть по крайней мере отцом жены вашей, заслуженным у государя своего, то нога моя, с сего же часу, перестанет быть в доме вашем.
Избирайте, сударь, избирайте немедленно: или я, или этот… винт!
Да, винт!
Я сказал нечаянно, но это - винт!
Потому что он винтом сверлит мою душу, и безо всякого уважения… винтом!
- Не штопор ли? - вставил Ипполит.
- Нет, не штопор, ибо я пред тобой генерал, а не бутылка.
Я знаки имею, знаки отличия… а ты шиш имеешь.
Или он, или я!
Решайте, сударь, сейчас же, сей же час! - крикнул он опять в исступлении Птицыну.
Тут Коля подставил ему стул, и он опустился на него почти в изнеможении.
- Право бы, вам лучше… заснуть, - пробормотал было ошеломленный Птицын.
- Он же еще и угрожает! - проговорил сестре вполголоса Ганя.
- Заснуть! - крикнул генерал: - я не пьян, милостивый государь, и вы меня оскорбляете.
Я вижу, - продолжал он, вставая опять, - я вижу, что здесь все против меня, все и все, Довольно!
Я ухожу… Но знайте, милостивый государь, знайте…
Ему не дали договорить и усадили опять; стали упрашивать успокоиться.
Ганя в ярости ушел в угол.
Нина Александровна трепетала и плакала.
- Да что я сделал ему?
На что он жалуется? - вскричал Ипполит, скаля зубы.
- А разве не сделали? заметила вдруг Нина Александровна; - уж вам-то особенно стыдно и… бесчеловечно старика мучить… да еще на вашем месте.
- Во-первых, какое такое мое место, сударыня!
Я вас очень уважаю, вас именно, лично, но…
- Это винт! - кричал генерал: - он сверлит мою душу и сердце!
Он хочет, чтоб я атеизму поверил!
Знай, молокосос, что еще ты не родился, а я уже был осыпан почестями; а ты только завистливый червь, перерванный надвое, с кашлем… и умирающий от злобы и от неверия… И зачем тебя Гаврила перевел сюда?
Все на меня, от чужих до родного сына!
- Да полноте, трагедию завел! - крикнул Ганя: - не срамили бы нас по всему городу, так лучше бы было!
- Как, я срамлю тебя, молокосос!
Тебя?