- Пойдемте все в нашу сборную, - сказала она, - и кофей туда принесут.
У нас такая общая комната есть, - обратилась она к князю, уводя его, - попросту, моя маленькая гостиная, где мы, когда одни сидим, собираемся, и каждая своим делом занимается: Александра, вот эта, моя старшая дочь, на фортепиано играет, или читает, или шьет; Аделаида - пейзажи и портреты пишет (и ничего кончить не может), а Аглая сидит, ничего не делает.
У меня тоже дело из рук валится: ничего не выходит.
Ну вот, и пришли; садитесь, князь сюда, к камину, и рассказывайте.
Я хочу знать, как вы рассказываете что-нибудь.
Я хочу вполне убедиться, и когда с княгиней Белоконской увижусь, со старухой, ей про вас все расскажу.
Я хочу, чтобы вы их всех тоже заинтересовали.
Ну, говорите же.
- Maman, да ведь этак очень странно рассказывать, - заметила Аделаида, которая тем временем поправила свой мольберт, взяла кисти, палитру и принялась-было копировать давно уже начатый пейзаж с эстампа.
Александра и Аглая сели вместе на маленьком диване, и, сложа руки, приготовились слушать разговор.
Князь заметил, что на него со всех сторон устремлено особенное внимание.
- Я бы ничего не рассказала, если бы мне так велели, - заметила Аглая.
- Почему?
Что тут странного?
Отчего ему не рассказывать?
Язык есть.
Я хочу знать, как он умеет говорить.
Ну, о чем-нибудь.
Расскажите, как вам понравилась Швейцария, первое впечатление.
Вот вы увидите, вот он сейчас начнет и прекрасно начнет.
- Впечатление было сильное… - начал-было князь.
- Вот-вот, - подхватила нетерпеливая Лизавета Прокофьевна, обращаясь к дочерям, - начал же.
- Дайте же ему, по крайней мере, maman, говорить, - остановила ее Александра.
- Этот князь, может быть, большой плут, а вовсе не идиот, - шепнула она Аглае.
- Наверно так, я давно это вижу, - ответила Аглая.
- И подло с его стороны роль разыгрывать.
Что он, выиграть, что ли, этим хочет?
- Первое впечатление было очень сильное, - повторил князь.
- Когда меня везли из России, чрез разные немецкие города, я только молча смотрел и, помню, даже ни о чем не расспрашивал.
Это было после ряда сильных и мучительных припадков моей болезни, а я всегда, если болезнь усиливалась и припадки повторялись несколько раз сряду, впадал в полное отупение, терял совершенно память, а ум хотя и работал, но логическое течение мысли как бы обрывалось.
Больше двух или трех идей последовательно я не мог связать сряду.
Так мне кажется.
Когда же припадки утихали, я опять становился и здоров и силен, вот как теперь.
Помню: грусть во мне была нестерпимая; мне даже хотелось плакать; я все удивлялся и беспокоился: ужасно на меня подействовало, что все это чужое; это я понял.
Чужое меня убивало.
Совершенно пробудился я от этого мрака, помню я, вечером, в Базеле, при въезде в Швейцарию, и меня разбудил крик осла на городском рынке.
Осел ужасно поразил меня и необыкновенно почему-то мне понравился, а с тем вместе вдруг в моей голове как бы все прояснело.
- Осел?
Это странно, - заметила генеральша.
- А впрочем, ничего нет странного, иная из нас в осла еще влюбится, - заметила она, гневливо посмотрев на смеявшихся девиц.
- Это еще в мифологии было. Продолжайте, князь.
- С тех пор я ужасно люблю ослов.
Это даже какая-то во мне симпатия.
Я стал о них расспрашивать, потому что прежде их не видывал, и тотчас же сам убедился, что это преполезнейшее животное, рабочее, сильное, терпеливое, дешевое, переносливое; и чрез этого осла мне вдруг вся Швейцария стала нравиться, так что совершенно прошла прежняя грусть.
- Все это очень странно, но об осле можно и пропустить; перейдемте на другую тему.
Чего ты все смеешься, Аглая?
И ты, Аделаида?
Князь прекрасно рассказал об осле.
Он сам его видел, а ты что видела?
Ты не была за границей?