О, простите, простите!
Он быстро вышел, закрыв лицо руками.
В искренности его волнения князь не мог усомниться.
Он понимал также, что старик вышел в упоении от своего успеха; но ему все-таки предчувствовалось, что это был один из того разряда лгунов, которые хотя и лгут до сладострастия и даже до самозабвения, но и на самой высшей точке своего упоения все-таки подозревают про себя, что ведь им не верят, да и не могут верить.
В настоящем положении своем, старик мог опомниться, не в меру устыдиться, заподозрить князя в безмерном сострадании к нему, оскорбиться.
"Не хуже ли я сделал, что довел его до такого вдохновения?" - тревожился князь, и вдруг не выдержал и расхохотался ужасно, минут на десять.
Он было стал укорять себя за этот смех; но тут же понял, что не в чем укорять, потому что ему бесконечно было жаль генерала.
Предчувствия его сбылись.
Вечером же он получил странную записку, краткую, но решительную.
Генерал уведомлял, что он и с ним расстается навеки, что уважает его и благодарен ему, но даже и от него не примет "знаков сострадания, унижающих достоинство и без того уже несчастного человека".
Когда князь услышал, что старик заключился у Нины Александровны, то почти успокоился за него.
Но мы уже видели, что генерал наделал каких-то бед и у Лизаветы Прокофьевны.
Здесь мы не можем сообщить подробностей, но заметим вкратце, что сущность свидания состояла в том, что генерал испугал Лизавету Прокофьевну, а горькими намеками на Ганю привел ее в негодование.
Он был выведен с позором.
Вот почему он и провел такую ночь и такое утро, свихнулся окончательно и выбежал на улицу чуть не в помешательстве.
Коля все еще не понимал дела вполне и даже надеялся взять строгостию.
- Ну куда мы теперь потащимся, как вы думаете, генерал? - сказал он: - к князю не хотите, с Лебедевым рассорились, денег у вас нет, у меня никогда не бывает: вот и сели теперь на бобах, среди улицы.
- Приятнее сидеть с бобами чем на бобах, - пробормотал генерал, - этим… каламбуром я возбудил восторг… в офицерском обществе… сорок четвертого… Тысяча… восемьсот… сорок четвертого года, да!..
Я не помню… О, не напоминай, не напоминай!
"Где моя юность, где моя свежесть!"
Как вскричал… кто это вскричал, Коля?
- Это у Гоголя, в "Мертвых Душах", папаша, - ответил Коля, и трусливо покосился на отца.
- Мертвые души!
О, да, мертвые!
Когда похоронишь меня, напиши на могиле:
"Здесь лежит мертвая душа"!
"Позор преследует меня!"
Это кто сказал, Коля?
- Не знаю, папаша.
- Еропегова не было!
Ерошки Еропегова!.. - вскричал он в исступлении, приостанавливаясь на улице: - и это сын, родной сын!
Еропегов, человек, заменявший мне одиннадцать месяцев брата, за которого я на дуэль… Ему князь Выгорецкий, наш капитан, говорит за бутылкой:
"Ты, Гриша, где свою Анну получил, вот что скажи?" -
"На полях моего отечества, вот где получил!" - Я кричу: "Браво, Гриша!"
Ну, тут и вышла дуэль, а потом повенчался… с Марьей Петровной Су… Сутугиной и был убит на полях… Пуля отскочила от моего креста на груди и прямо ему в лоб:
"В век не забуду!" крикнул, и пал на месте.
Я… я служил честно, Коля; я служил благородно, но позор - "позор преследует меня!"
Ты и Нина придете ко мне на могилку…
"Бедная Нина!"
Я прежде ее так называл, Коля, давно, в первое время еще, и она так любила… Нина, Нина!
Что сделал я с твоею участью!
За что ты можешь любить меня, терпеливая душа!
У твоей матери душа ангельская, Коля, слышишь ли, ангельская!
- Это я знаю, папаша.
Папаша, голубчик, воротимтесь домой к мамаше!
Она бежала за нами.
Ну что вы стали?
Точно не понимаете… Ну чего вы-то плачете?
Коля сам плакал и целовал у отца руки.
- Ты целуешь мне руки, мне!