- Ну да, вам, вам.
Ну что ж удивительного?
Ну чего вы ревете-то среди улицы, а еще генерал называется, военный человек, ну, пойдемте!
- Благослови тебя бог, милый мальчик, за то, что почтителен был к позорному, - да! к позорному старикашке, отцу своему… да будет и у тебя такой же мальчик… le roi de Rome… О, проклятие, проклятие дому сему!
- Да что ж это в самом деле здесь происходит! - закипел вдруг Коля.
- Что такое случилось?
Почему вы не хотите вернуться домой теперь?
Чего вы с ума-то сошли?
- Я объясню, я объясню тебе… я все скажу тебе; не кричи, услышат… le roi de Rome… О, тошно мне, грустно мне!
"Няня, где твоя могила!"
Это кто воскликнул, Коля?
- Не знаю, не знаю, кто воскликнул!
Пойдемте домой сейчас, сейчас!
Я Ганьку исколочу, если надо… да куда ж вы опять?
Но генерал тянул его на крыльцо одного ближнего дома.
- Куда вы? это чужое крыльцо!
Генерал сел на крыльцо и за руку все притягивал к себе Колю.
- Нагнись, нагнись! - бормотал он: - я тебе все скажу… позор… нагнись… ухом, ухом; я на ухо скажу…
- Да чего вы! - испугался ужасно Коля, подставляя однако же ухо.
- Le roi de Rome… - прошептал генерал, тоже как будто весь дрожа.
- Чего?..
Да какой вам дался le roi de Rome?..
Что?
- Я… я… - зашептал опять генерал, все крепче и крепче цепляясь за плечо "своего мальчика", - я… хочу… я тебе… все, Марья, Марья… Петровна Су-су-су…
Коля вырвался, схватил сам генерала за плечи и, как помешанный, смотрел на него.
Старик побагровел, губы его посинели, мелкие судороги пробегали еще по лицу.
Вдруг он склонился и начал тихо падать на руку Коли.
- Удар! - вскричал тот на всю улицу, догадавшись наконец в чем дело.
V.
По правде, Варвара Ардалионовна, в разговоре с братом, несколько преувеличила точность своих известий о сватовстве князя за Аглаю Епанчину.
Может быть, как прозорливая женщина, она предугадала то, что должно было случиться в близком будущем; может быть, огорчившись из-за разлетевшейся дымом мечты (в которую и сама, по правде, не верила), она, как человек, не могла отказать себе в удовольствии, преувеличением беды, подлить еще более яду в сердце брата, впрочем, искренно и сострадательно ею любимого.
Но во всяком случае она не могла получить от подруг своих, Епанчиных, таких точных известий; были только намеки, недосказанные слова, умолчания, загадки.
А может быть, сестры Аглаи и намеренно в чем-нибудь проболтались, чтоб и самим что-нибудь узнать от Варвары Ардалионовны; могло быть, наконец, и то, что и они не хотели отказать себе в женском удовольствии немного подразнить подругу, хотя бы и детства: не могли же они не усмотреть во столько времени хоть маленького краюшка ее намерений.
С другой стороны и князь, хотя и совершенно был прав, уверяя Лебедева, что ничего не может сообщить ему и что с ним ровно ничего не случилось особенного, тоже, может быть, ошибался.
Действительно, со всеми произошло как бы нечто очень странное: ничего не случилось, и как будто в то же время и очень много случилось.
Последнее-то и угадала Варвара Ардалионовна своим верным женским инстинктом.
Как вышло, однако же, что у Епанчиных все вдруг разом задались одною и согласною мыслию о том, что с Аглаей произошло нечто капитальное, и что решается судьба ее, - это очень трудно изложить в порядке.
Но только что блеснула эта мысль, разом у всех, как тотчас же все разом и стали на том, что давно уже все разглядели и все это ясно предвидели; что все ясно было еще с "бедного рыцаря", даже и раньше, только тогда еще не хотели верить в такую нелепость.
Так утверждали сестры; конечно, и Лизавета Прокофьевна раньше всех все предвидела и узнала, и давно уже у ней "болело сердце", но - давно ли, нет ли, - теперь мысль о князе вдруг стала ей слишком не по нутру, собственно потому, что сбивала ее с толку.
Тут предстоял вопрос, который надо было немедленно разрешить; но не только разрешить его нельзя было, а даже и вопроса-то бедная Лизавета Прокофьевна не могла поставить пред собой в полной ясности, как ни билась.
Дело было трудное: хорош или не хорош князь?
Хорошо все это или не хорошо?
Если не хорошо (что несомненно), то чем же именно не хорошо?
А если, может быть, и хорошо (что тоже возможно), то чем же опять хорошо?"
Сам отец семейства, Иван Федорович, был, разумеется, прежде всего удивлен, но потом вдруг сделал признание, что ведь "ей богу, и ему что-то в этом же роде все это время мерещилось, нет, нет и вдруг как будто и померещится!"
Он тотчас же умолк под грозным взглядом своей супруги, но умолк он утром, а вечером, наедине с супругой, и принужденный опять говорить, вдруг и как бы с особенною бодростью выразил несколько неожиданных мыслей:
"Ведь в сущности что ж?…" (Умолчание.)
"Конечно, все это очень странно, если только правда, и что он не спорит, но…" (Опять умолчание.)
"А с другой стороны, если глядеть на вещи прямо, то князь, ведь, ей богу, чудеснейший парень, и… и, и - ну, наконец, имя же, родовое наше имя, все это будет иметь вид, так сказать, поддержки родового имени, находящегося в унижении, в глазах света, то-есть, смотря с этой тонки зрения, то-есть, потому… конечно, свет; свет есть свет; но все же и князь не без состояния, хотя бы только даже и некоторого.
У него есть… и… и… и…" (Продолжительное умолчание и решительная осечка.) Выслушав супруга, Лизавета Прокофьевна вышла из всяких границ.