- Был посажен на кол при Петре.
- Ах, боже мой, знаю!
Просидел пятнадцать часов на коле, в мороз, в шубе, и умер с чрезвычайным великодушием; как же, читал… а что?
- Дает же бог такие смерти людям, а нам таки нет!
Вы, может быть, думаете, что я не способен умереть так, как Глебов?
- О, совсем нет, - сконфузился князь, - я хотел только сказать, что вы… то-есть не то что вы не походили бы на Глебова, но… что вы… что вы скорее были бы тогда…
- Угадываю: Остерманом, а не Глебовым, - вы это хотите сказать?
- Каким Остерманом? - удивился князь.
- Остерманом, дипломатом Остерманом, Петровским Остерманом, - пробормотал Ипполит, вдруг несколько сбившись.
Последовало некоторое недоумение.
- О, н-н-нет!
Я не то хотел сказать, - протянул вдруг князь после некоторого молчания, - вы, мне кажется… никогда бы не были Остерманом…
Ипполит нахмурился.
- Впрочем, я ведь почему это так утверждаю, - вдруг подхватил князь, видимо желая поправиться, - потому что тогдашние люди (клянусь вам, меня это всегда поражало) совсем точно и не те люди были, как мы теперь, не то племя было, какое теперь в наш век, право, точно порода другая… Тогда люди были как-то об одной идее, а теперь нервнее, развитее, сенситивнее, как-то о двух, о трех идеях за раз… теперешний человек шире, - и, клянусь, это-то и мешает ему быть таким односоставным человеком, как в тех веках… Я… я это единственно к тому сказал, а не…
- Понимаю; за наивность, с которою вы не согласились со мной, вы теперь лезете утешать меня, ха-ха!
Вы совершенное дитя, князь.
Однако ж, я замечаю, что вы все третируете меня, как… как фарфоровую чашку… Ничего, ничего, я не сержусь.
Во всяком случае, у нас очень смешной разговор вышел; вы совершенное иногда дитя, князь.
Знайте, впрочем, что я, может быть, и получше желал быть чем-нибудь, чем Остерманом; для Остермана не стоило бы воскресать из мертвых… А впрочем, я вижу, что мне надо как можно скорее умирать, не то я сам… Оставьте меня.
До свидания!
Ну, хорошо, ну, скажите мне сами, ну, как по-вашему: как мне всего лучше умереть?
Чтобы вышло как можно… добродетельнее, то-есть?
Ну, говорите!
- Пройдите мимо нас и простите нам наше счастье! - проговорил князь тихим голосом.
- Ха-ха-ха!
Так я и думал!
Непременно чего-нибудь ждал в этом роде!
Однако же вы… однако же вы… Ну-ну!
Красноречивые люди!
До свиданья, до свиданья!
VI.
О вечернем собрании на даче Епанчиных, на которое ждали Белоконскую, Варвара Ардалионовна тоже совершенно верно сообщила брату: гостей ждали именно в тот же день вечером; но опять-таки она выразилась об этом несколько резче, чем следовало.
Правда, дело устроилось слишком поспешно и даже с некоторым, совсем бы ненужным, волнением, и именно потому, что в этом семействе "все делалось так, как ни у кого".
Все объяснялось нетерпеливостью "не желавшей более сомневаться" Лизаветы Прокофьевны и горячими содроганиями обоих родительских сердец о счастии любимой дочери.
К тому же Белоконская и в самом деле скоро уезжала; а так как ее протекция действительно много значила в свете, и так как надеялись, что она к князю будет благосклонна, то родители и рассчитывали, что "свет" примет жениха Аглаи прямо из рук всемощной "старухи", а стало быть, если и будет в этом что-нибудь странное, то под таким покровительством покажется гораздо менее странным.
В том-то и состояло все дело, что родители никак не были в силах сами решить: "есть ли, и насколько именно во всем этом деле есть странного?
Или нет совсем странного?"
Дружеское и откровенное мнение людей авторитетных и компетентных именно годилось бы в настоящий момент, когда, благодаря Аглае, еще ничего не было решено окончательно.
Во всяком же случае, рано или поздно, князя надо было ввести в свет, о котором он не имел ни малейшего понятия.
Короче, его намерены были "показать".
Вечер проектировался однако же запросто; ожидались одни только "друзья дома", в самом малом числе.
Кроме Белоконской, ожидали одну даму, жену весьма важного барина и сановника.
Из молодых людей рассчитывали чуть ли не на одного Евгения Павловича; он должен был явиться, сопровождая Белоконскую.
О том, что будет Белоконская, князь услыхал еще чуть ли не за три дня до вечера; о званом же вечере узнал только накануне.
Он, разумеется, заметил и хлопотливый вид членов семейства, и даже по некоторым намекающим и озабоченным с ним заговариваниям, проник, что боятся за впечатление, которое он может произвести.
Но у Епанчиных, как-то у всех до единого, составилось понятие, что он, по простоте своей, ни за что не в состоянии сам догадаться о том, что за него так беспокоятся.
Потому, глядя на него, все внутренно тосковали.
Впрочем, он и в самом деле почти не придавал никакого значения предстоящему событию; он был занят совершенно другим: Аглая с каждым часом становилась все капризнее и мрачнее - это его убивало.
Когда он узнал, что ждут и Евгения Павловича, то очень обрадовался и сказал, что давно желал его видеть.
Почему-то эти слова никому не понравились; Аглая вышла в досаде из комнаты и только поздно вечером, часу в двенадцатом, когда князь уже уходил, она улучила случай сказать ему несколько слов наедине, провожая его.