Что-то смутное было в его сердце, до того, что приключения, случившиеся с ним в это утро, произвели на него хотя и чрезвычайно сильное, но все-таки какое-то неполное впечатление.
Одно из этих приключений состояло в визите Лебедева.
Лебедев явился довольно рано, в начале десятого, и почти совсем хмельной.
Хоть и не заметлив был князь в последнее время, но ему как-то в глаза бросилось, что со времени переселения от них генерала Иволгина, вот уже три дня, Лебедев очень дурно повел себя.
Он стал как-то вдруг чрезвычайно сален и запачкан, галстук его сбивался на сторону, а воротник сюртука был надорван.
У себя он даже бушевал, и это было слышно через дворик; Вера приходила раз в слезах и что-то рассказывала.
Представ теперь, он как-то очень странно заговорил, бия себя в грудь, и в чем-то винился…
- Получил… получил возмездие за измену и подлость мою… Пощечину получил! - заключил он наконец трагически.
- Пощечину!
От кого?..
И так спозаранку?
- Спозаранку? - саркастически улыбнулся Лебедев: - время тут ничего не значит… даже и для возмездия физического… но я нравственную… нравственную пощечину получил, а не физическую!
Он вдруг уселся без церемонии и начал рассказывать.
Рассказ его был очень бессвязен; князь было поморщился и хотел уйти; но вдруг несколько слов поразили его.
Он остолбенел от удивления… Странные вещи рассказал господин Лебедев.
Сначала дело шло, повидимому, о каком-то письме; произнесено было имя Аглаи Ивановны.
Потом вдруг Лебедев с горечью начал обвинять самого князя; можно было понять, что он обижен князем.
Сначала, дескать, князь почтил его своею доверенностью в делах с известным "персонажем" (с Настасьей Филипповной); но потом совсем разорвал с ним и отогнал его от себя со срамом, и даже до такой обидной степени, что в последний раз с грубостью будто бы отклонил "невинный вопрос о ближайших переменах в доме".
С пьяными слезами признавался Лебедев, что "после этого он уже никак не мог перенести, тем паче, что многое знал… очень многое… и от Рогожина, и от Настасьи Филипповны, и от приятельницы Настасьи Филипповны, и от Варвары Ардалионовны… самой-с… и от… и от самой даже Аглаи Ивановны, можете вы это вообразить-с, чрез посредство Веры-с, через дочь мою любимую Веру, единородную… да-с… а впрочем, не единородную, ибо у меня их три.
А кто уведомлял письмами Лизавету Прокофьевну, даже в наиглубочайшем секрете-с, хе-хе!
Кто отписывал ей про все отношения и… про движения персонажа Настасьи Филипповны, хе-хе-хе!
Кто, кто сей аноним, позвольте спросить?"
- Неужто вы? - вскричал князь.
- Именно, - с достоинством ответил пьяница, - и сегодня же в половине девятого, всего полчаса… нет-с, три четверти уже часа как известил благороднейшую мать, что имею ей передать одно приключение… значительное.
Запиской известил чрез девушку, с заднего крыльца-с.
Приняла.
- Вы видели сейчас Лизавету Прокофьевну? - спросил князь, едва веря ушам своим.
- Видел сейчас и получил пощечину… нравственную.
Воротила письмо назад, даже шваркнула, нераспечатанное… а меня прогнала в три шеи… впрочем, только нравственно, а не физически… а впрочем, почти что и физически, немного недостало!
- Какое письмо она вам шваркнула, нераспечатанное?
- А разве… хе-хе-хе!
Да ведь я еще вам не сказал!
А я думал, что уж сказал… Я одно такое письмецо получил, для передачи-с…
- От кого?
Кому?
Но некоторые "объяснения" Лебедева чрезвычайно трудно было разобрать и хоть что-нибудь в них понять.
Князь однако же сообразил сколько мог, что письмо было передано рано утром, чрез служанку, Вере Лебедевой, для передачи по адресу… "так же как и прежде… так же как и прежде, известному персонажу и от того же лица-с… (ибо одну из них я обозначаю названием "лица"-с, а другую лишь только "персонажа", для унижения и для различия; ибо есть великая разница между невинною и высоко-благородною генеральскою девицей и… камелией-с) и так, письмо было от "лица"-с, начинающегося с буквы А"…
- Как это можно?
Настасье Филипповне?
Вздор! - вскричал князь.
- Было, было-с, а не ей, так Рогожину-с, все равно, Рогожину-с… и даже господину Терентьеву было, для передачи, однажды-с, от лица с буквы А, - подмигнул и улыбнулся Лебедев.
Так как он часто сбивался с одного на другое и позабывал, о чем начинал говорить, то князь затих, чтобы дать ему высказаться.
Но все-таки было чрезвычайно неясно: чрез него ли именно шли письма, или чрез Веру?
Если он сам уверял, что "к Рогожину все равно что к Настасье Филипповне", то, значит, вернее, что не чрез него шли они, если только были письма.
Случай же, каким образом попалось к нему теперь письмо, остался решительно необъясненным; вернее всего надо было предположить, что он как-нибудь похитил его у Веры… тихонько украл и отнес с каким-то намерением к Лизавете Прокофьевне.
Так сообразил и понял наконец князь.
- Вы с ума сошли! - вскричал он в чрезвычайном смятении.
- Не совсем, многоуважаемый князь, - не без злости ответил Лебедев; - правда, я хотел-было вам вручить, вам, в ваши собственные руки, чтоб услужить… но рассудил лучше там услужить и обо всем объявить благороднейшей матери… так как и прежде однажды письмом известил, анонимным; и когда написал давеча на бумажке, предварительно, прося приема, в восемь часов двадцать минут, тоже подписался: "ваш тайный корреспондент"; тотчас допустили, немедленно, даже с усиленною поспешностью задним ходом… к благороднейшей матери.
- Ну?..
- А там уж известно-с, чуть не прибила-с; то-есть чуть-чуть-с, так что даже, можно считать, почти что и прибила-с.