А письмо мне шваркнула.
Правда, хотела было у себя удержать, - видел, заметил, - но раздумала и шваркнула: "коли тебе, такому, доверили передать, так и передай"… Обиделась даже.
Уж коли предо мной не постыдилась сказать, то, значит, обиделась.
Характером вспыльчивы!
- Где же письмо-то теперь?
- Да все у меня же, вот-с!
И он передал князю записку Аглаи к Гавриле Ардалионовичу, которую тот с торжеством, в это же утро, два часа спустя, показал сестре.
- Это письмо не может оставаться у вас.
- Вам, вам!
Вам и приношу-с, - с жаром подхватил Лебедев, - теперь опять ваш, весь ваш с головы до сердца, слуга-с, после мимолетной измены-с!
Казните сердце, пощадите бороду, как сказал Томас Морус… в Англии и в Великобритании-с.
Меа culpa, mea culpa, как говорит Римская папа… то-есть: он Римский папа, а я его называю:
"Римская папа".
- Это письмо должно быть сейчас отослано, - захлопотал князь; - я передам.
- А не лучше ли, а не лучше ли, благовоспитаннейший князь, а не лучше ли-с… эфтово-с!
Лебедев сделал странную, умильную гримасу; он ужасно завозился вдруг на месте, точно его укололи вдруг иголкой, и лукаво подмигивая глазами, делал и показывал что-то руками.
- Что такое? - грозно спросил князь.
- Предварительно бы вскрыть-с! - прошептал он умилительно и как бы конфиденциально.
Князь вскочил в такой ярости, что Лебедев пустился было бежать; но добежав до двери, приостановился, выжидая, не будет ли милости.
- Эх, Лебедев!
Можно ли, можно ли доходить до такого низкого беспорядка, до которого вы дошли? - вскричал князь горестно.
Черты Лебедева прояснились.
- Низок! Низок! - приблизился он тотчас же, со слезами бия себя в грудь.
- Ведь это мерзости!
- Именно мерзости-с.
Настоящее слово-с!
- И что у вас за повадка так… странно поступать?
Ведь вы… просто шпион!
Почему вы писали анонимом и тревожили… такую благороднейшую и добрейшую женщину?
Почему, наконец, Аглая Ивановна не имеет права писать кому ей угодно?
Что вы жаловаться, что ли, ходили сегодня?
Что вы надеялись там получить?
Что подвинуло вас доносить?
- Единственно из приятного любопытства и… из услужливости благородной души, да-с! - бормотал Лебедев: - теперь же весь ваш, весь опять!
Хоть повесьте!
- Вы таким, как теперь, и являлись к Лизавете Прокофьевне? - с отвращением полюбопытствовал князь.
- Нет-с… свежее-с… и даже приличнее-с; это я уже после унижения достиг… сего вида-с.
- Ну, хорошо, оставьте меня.
Впрочем, эту просьбу надо было повторить несколько раз, прежде чем гость решился наконец уйти.
Уже совсем отворив дверь, он опять воротился, дошел до средины комнаты на цыпочках и снова начал делать знаки руками, показывая, как вскрывают письмо; проговорить же свой совет словами он не осмелился; затем вышел, тихо и ласково улыбаясь.
Все это было чрезвычайно тяжело услышать.
Из всего выставлялся один главный и чрезвычайный факт: то, что Аглая была в большой тревоге, в большой нерешимости, в большой муке почему-то ("от ревности" прошептал про себя князь).
Выходило тоже, что ее, конечно, смущали и люди недобрые, и уж очень странно было, что она им так доверялась.
Конечно, в этой неопытной, но горячей и гордой головке созревали какие-то особенные планы, может быть и пагубные и… ни на что не похожие.
Князь был чрезвычайно испуган и в смущении своем не знал, на что решиться.
Надо было непременно что-то предупредить, он это чувствовал.
Он еще раз поглядел на адрес запечатанного письма; о, тут для него не было сомнений и беспокойств, потому что он верил; его другое беспокоило в этом письме: он не верил Гавриле Ардалионовичу, И однако же он сам было решился передать ему это письмо, лично, и уже вышел для этого из дому, но на дороге раздумал.
Почти у самого дома Птицына, как нарочно, попался Коля, и князь поручил ему передать письмо в руки брата, как бы прямо от самой Аглаи Ивановны.
Коля не расспрашивал и доставил, так что Ганя и не воображал, что письмо прошло чрез столько станций.
Воротясь домой, князь попросил к себе Веру Лукьяновну, рассказал ей что надо и успокоил ее, потому что она до сих пор все искала письмо и плакала.