Это была дама, лет сорока пяти (стало быть, весьма молодая жена для такого старого старичка, как ее муж), бывшая красавица, любившая и теперь, по мании, свойственной многим сорокапятилетним дамам, одеваться слишком уже пышно; ума была небольшого а знания литературы весьма сомнительного.
Но покровительство литераторам было в ней такого же рода манией как пышно одеваться.
Ей посвящалось много сочинений и переводов; два-три писателя, с ее позволения, напечатали свои, писанные ими к ней, письма о чрезвычайно важных предметах… И вот все-то это общество князь принял за самую чистую монету, за чистейшее золото, без лигатуры.
Впрочем, все эти люди были тоже, как нарочно, в самом счастливом настроении в этот вечер и весьма довольны собой.
Все они до единого знали, что делают Епанчиным своим посещением великую честь.
Но, увы, князь и не подозревал таких тонкостей.
Он не подозревал, например, что Епанчины, имея в предположении такой важный шаг, как решение судьбы их дочери, и не посмели бы не показать его, князя Льва Николаевича, старичку-сановнику, признанному покровителю их семейства.
Старичек же сановник, хотя, с своей стороны, совершенно спокойно бы перенес известие даже о самом ужасном несчастьи с Епанчиными - непременно бы обиделся, если б Епанчины помолвили свою дочь без его совета и, так сказать, без его спросу.
Князь N., этот милый, этот бесспорно остроумный и такого высокого чистосердечия человек, был на высшей степени убеждения, что он - нечто в роде солнца, взошедшего в эту ночь над гостиной Епанчиных.
Он считал их бесконечно ниже себя, и именно эта простодушная и благородная мысль и порождала в нем его удивительно-милую развязность и дружелюбность к этим же самым Епанчиным.
Он знал очень хорошо, что в этот вечер должен непременно что-нибудь рассказать для очарования общества и готовился к этому даже с некоторым вдохновением.
Князь Лев Николаевич, выслушав потом этот рассказ, сознавал, что не слыхал никогда ничего подобного такому блестящему юмору и такой удивительной веселости и наивности, почти трогательной в устах такого Дон-Жуана, как князь N.
А между тем, если б он только ведал, как этот самый рассказ стар, изношен; как заучен наизусть и как уже истрепался и надоел во всех гостиных, и только у невинных Епанчиных являлся опять за новость, за внезапное, искреннее и блестящее воспоминание блестящего и прекрасного человека!
Даже, наконец, немчик-поэтик, хоть и держал себя необыкновенно любезно и скромно, но и тот чуть не считал себя делающим честь этому дому своим посещением.
Но князь не заметил оборотной стороны, не замечал никакой подкладки.
Этой беды Аглая и не предвидела.
Сама она была удивительно хороша собой в этот вечер.
Все три барышни были приодеты, хоть и не очень пышно, и даже как-то особенно причесаны.
Аглая сидела с Евгением Павловичем и необыкновенно дружески с ним разговаривала и шутила.
Евгений Павлович держал себя как бы несколько солиднее, чем в другое время, тоже, может быть, из уважения к сановникам.
Его, впрочем, в свете уже давно знали; это был там уже свой человек, хотя и молодой человек.
В этот вечер он явился к Епанчиным с крепом на шляпе, и Белоконская похвалила его за этот креп: другой светский племянник, при подобных обстоятельствах, может быть, и не надел бы по таком дяде крепа.
Лизавета Прокофьевна тоже была этим довольна, но вообще она казалась как-то уж слишком озабоченною.
Князь заметил, что Аглая раза два на него внимательно посмотрела и, кажется, осталась им довольною.
Мало-по-малу он становился ужасно счастлив.
Давешние "фантастические" мысли и опасения его (после разговора с Лебедевым) казались ему теперь, при внезапных, но частых припоминаниях, таким несбыточным, невозможным и даже смешным сном! (И без того первым, хотя и бессознательным, желанием и влечением его, давеча и во весь день, - было - как-нибудь сделать так, чтобы не поверить этому сну!) Говорил он мало, и то только на вопросы, и наконец совсем замолк, сидел и все слушал, но видимо утопая в наслаждении.
Мало-по-малу в нем самом подготовилось нечто в роде какого-то вдохновения, готового вспыхнуть при случае… Заговорил же он случайно, тоже отвечая на вопрос, и, казалось, вовсе без особых намерений.
VII.
Пока он с наслаждением засматривался на Аглаю, весело разговаривавшую с князем N. и Евгением Павловичем, вдруг пожилой барин-англоман, занимавший "сановника" в другом углу и рассказывавший ему о чем-то с одушевлением, произнес имя Николая Андреевича Павлищева.
Князь быстро повернулся в их сторону и стал слушать.
Дело шло о нынешних порядках и о каких-то беспорядках по помещичьим имениям в -ской губернии.
Рассказы англомана заключали в себе, должно быть, что-нибудь и веселое, потому что старичек начал, наконец, смеяться желчному задору рассказчика.
Он рассказывал плавно, и как-то брюзгливо растягивая слова, с нежными ударениями на гласные буквы, почему он принужден был, и именно теперешними порядками, продать одно великолепное свое имение в -ской губернии и даже, не нуждаясь особенно в деньгах, за полцены, и в то же время сохранить имение разоренное, убыточное и с процессом, и даже за него приплатить.
Чтоб избежать еще процесса и с Павлищенским участком, я от них убежал.
Еще одно или два такие наследства, и ведь я разорен.
Мне там, впрочем, три тысячи десятин превосходной земли доставалось!"
- Ведь вот… Иван-то Петрович покойному Николаю Андреевичу Павлищеву родственник… ты ведь искал, кажется, родственников-то, - проговорил вполголоса князю Иван Федорович, вдруг очутившийся подле и заметивший чрезвычайное внимание князя к разговору.
До сих пор он занимал своего генерала-начальника, но давно уже замечал исключительное уединение Льва Николаевича и стал беспокоиться; ему захотелось ввести его до известной степени в разговор и таким образом второй раз показать и отрекомендовать "высшим лицам".
- Лев Николаич, воспитанник Николая Андреевича Павлищева, после смерти своих родителей, - ввернул он, встретив взгляд Ивана Петровича.
- О-очень при-ятно, - заметил тот, - и очень помню даже.
Давеча, когда нас Иван Федорыч познакомил, я вас тотчас признал, и даже в лицо.
Вы, право, мало изменились на вид, хоть я вас видел только ребенком, лет десяти или одиннадцати вы были.
Что-то эдакое, напоминающее в чертах…
- Вы меня видели ребенком? - спросил князь с каким-то необыкновенным удивлением.
- О, очень уже давно, - продолжал Иван Петрович, - в Златоверховом, где вы проживали тогда у моих кузин.
Я прежде довольно часто заезжал в Златоверхово, - вы меня не помните?
О-очень может быть, что не помните… Вы были тогда… в какой-то болезни были тогда, так что я даже раз на вас подивился…
- Ничего не помню! - с жаром подтвердил князь.
Еще несколько слов объяснения, крайне спокойного со стороны Ивана Петровича и удивительно взволнованного со стороны князя, и оказалось, что две барыни, пожилые девушки, родственницы покойного Павлищева, проживавшие в его имении Златоверховом, и которым князь поручен был на воспитание, были в свою очередь кузинами Ивану Петровичу.
Иван Петрович, тоже как и все, почти ничего не мог объяснить из причин, по которым Павлищев так заботился о маленьком князе, своем приемыше.