- Ну, это ничего, - ответила Лизавета Прокофьевна, - вазы не жаль, жаль тебя.
Стало быть, сам теперь примечаешь, что был скандал: вот что значит "на другое-то утро"… но и это ничего, потому что всякий теперь видит, что с тебя нечего спрашивать.
Ну, до свиданья однако ж; если в силах, так погуляй и опять засни - мой совет.
А вздумаешь, заходи по прежнему; уверен будь, раз навсегда, что что бы ни случилось, что бы ни вышло, ты все-таки останешься другом нашего дома: моим, по крайней мере.
За себя-то, по крайней мере, ответить могу…
На вызов ответили все и подтвердили мамашины чувства.
Они ушли, но в этой простодушной поспешности сказать что-нибудь ласковое и ободряющее таилось много жестокого, о чем и не спохватилась Лизавета Прокофьевна.
В приглашении приходить "по прежнему" и в словах "моим, по крайней мере" - опять зазвучало что-то предсказывающее.
Князь стал припоминать Аглаю; правда, она ему удивительно улыбнулась, при входе и при прощаньи, но не сказала ни слова, даже и тогда, когда все заявляли свои уверения в дружбе, хотя раза два пристально на него посмотрела.
Лицо ее было бледнее обыкновенного, точно она худо проспала ночь.
Князь решил вечером же идти к ним непременно "по прежнему" и лихорадочно взглянул на часы.
Вошла Вера, ровно три минуты спустя по уходе Епанчиных.
- Мне, Лев Николаевич, Аглая Ивановна сейчас словечко к вам потихоньку передала.
Князь так и задрожал.
- Записка?
- Нет-с, на словах; и то едва успела.
Просит вас очень весь сегодняшний день ни на одну минуту не отлучаться со двора, вплоть до семи часов по вечеру, или даже до девяти, не совсем я тут расслышала.
- Да… для чего же это?
Что это значит?
- Ничего этого я не знаю; только велела на-крепко передать.
- Так и сказала: "на-крепко"?
- Нет-с, прямо не сказала: едва успела отвернувшись выговорить, благо я уж сама подскочила.
Но уж по лицу видно было, как приказывала: на-крепко или нет.
Так на меня посмотрела, что у меня сердце замерло…
Несколько расспросов еще, и князь хотя ничего больше не узнал, но зато еще пуще встревожился.
Оставшись один, он лег на диван и стал опять думать.
"Может, там кто-нибудь будет у них, до девяти часов, и она опять за меня боится, чтоб я чего при гостях не накуралесил", выдумал он наконец и опять стал нетерпеливо ждать вечера и глядеть на часы.
Но разгадка последовала гораздо раньше вечера и тоже в форме нового визита, разгадка в форме новой, мучительной загадки: ровно полчаса по уходе Епанчиных к нему вошел Ипполит, до того усталый и изнуренный, что, войдя и ни слова не говоря, как бы без памяти, буквально упал в кресла и мгновенно погрузился в нестерпимый кашель.
Он докашлялся до крови.
Глаза его сверкали, и красные пятна зарделись на щеках.
Князь пробормотал ему что-то, но тот не ответил, и еще долго не отвечая, отмахивался только рукой, чтоб его покамест не беспокоили.
Наконец он очнулся.
- Ухожу! - через силу произнес он наконец хриплым голосом.
- Хотите, я вас доведу, - сказал князь, привстав с места, и осекся, вспомнив недавний запрет уходить со двора.
Ипполит засмеялся.
- Я не от вас ухожу, - продолжал он с беспрерывною одышкой и перхотой, - я напротив нашел нужным к вам придти и за делом… без чего не стал бы беспокоить.
Я туда ухожу, и в этот раз, кажется, серьезно.
Капут!
Я не для сострадания, поверьте… я уж и лег сегодня, с десяти часов, чтоб уж совсем не вставать до самого того времени, да вот раздумал и встал еще раз, чтобы к вам идти… стало быть, надо.
- Жаль на вас смотреть; вы бы кликнули меня лучше, чем самим трудиться.
- Ну, вот и довольно.
Пожалели, стало быть и довольно для светской учтивости… Да, забыл: ваше-то как здоровье?
- Я здоров.
Я вчера был… не очень…
- Слышал, слышал.
Вазе досталось китайской; жаль, что меня не было!
Я за делом.
Во-первых, я сегодня имел удовольствие видеть Гаврилу Ардалионовича на свидании с Аглаей Ивановной, у зеленой скамейки.
Подивился на то, до какой степени человеку можно иметь глупый вид.
Заметил это самой Аглае Ивановне по уходе Гаврилы Ардалионовича… Вы, кажется, ничему не удивляетесь, князь, - прибавил он, недоверчиво смотря на спокойное лицо князя; - ничему не удивляться, говорят, есть признак большого ума; по-моему, это, в равной же мере, могло бы служить и признаком глупости… Я впрочем не на вас намекаю, извините… Я очень несчастлив сегодня в моих выражениях.