Правда, может быть, она именно не хотела, чтоб он туда попал, а потому и велела ему дома сидеть… Могло быть и это.
Голова его кружилась; вся комната ходила кругом.
Он лег на диван и закрыл глаза.
Так или этак, а дело было решительное, окончательное.
Нет, князь не считал Аглаю за барышню или за пансионерку; он чувствовал теперь, что давно уже боялся и именно чего-нибудь в этом роде; но для чего она хочет ее видеть?
Озноб проходил по всему телу князя; опять он был в лихорадке.
Нет, он не считал ее за ребенка!
Его ужасали иные взгляды ее в последнее время, иные слова.
Иной раз ему казалось, что она как бы уж слишком крепилась, слишком сдерживалась, и он припоминал, что это его пугало.
Правда, во все эти дни он старался не думать об этом, гнал тяжелые мысли, но что таилось в этой душе?
Этот вопрос давно его мучил, хотя он и верил в эту душу.
И вот все это должно было разрешиться и обнаружиться сегодня же.
Мысль ужасная!
И опять - "эта женщина"!
Почему ему всегда казалось, что эта женщина явится именно в самый последний момент и разорвет всю судьбу его как гнилую нитку?
Что ему всегда казалось это, в этом он готов был теперь поклясться, хотя был почти в полубреду.
Если он старался забыть о ней в последнее время, то единственно потому, что боялся ее.
Что же: любил он эту женщину, или ненавидел?
Этого вопроса он ни разу не задал себе сегодня; тут сердце его было чисто: он знал, кого он любил… Он не столько свидания их обеих боялся, не странности, не причины этого свидания, ему неизвестной, не разрешения его чем бы то ни было, - он самой Настасьи Филипповны боялся.
Он вспомнил уже потом, чрез несколько дней, что в эти лихорадочные часы почти все время представлялись ему ее глаза, ее взгляд, слышались ее слова - странные какие-то слова, хоть и не много потом осталось у него в памяти после этих лихорадочных и тоскливых часов.
Едва запомнил он, например, как Вера принесла ему обедать, и он обедал, не помнил, спал ли он после обеда или нет?
Он знал только, что начал совершенно ясно все отличать в этот вечер только с той минуты, когда Аглая вдруг вошла к нему на террасу, и он вскочил с дивана и вышел на средину комнаты ее встретить: было четверть восьмого.
Аглая была одна-одинешенька, одета просто и как бы наскоро, в легоньком бурнусике.
Лицо ее было бледно как и давеча, а глаза сверкали ярким и сухим блеском; такого выражения глаз он никогда не знал у нее.
Она внимательно его оглядела.
- Вы совершенно готовы, - заметила она тихо и как бы спокойно, - одеты, и шляпа в руках; стало быть, вас предупредили, и я знаю кто: Ипполит?
- Да, он мне говорил… - пробормотал князь почти полумертвый.
- Пойдемте же: вы знаете, что вы должны меня сопровождать непременно.
Вы ведь на столько в силах, я думаю, чтобы выйти?
- Я в силах, но… разве это возможно?
Он оборвался в одно мгновение и уже ничего не мог вымолвить более.
Это была единственная попытка его остановить безумную, а затем он сам пошел за нею как невольник.
Как ни были смутны его мысли, он все-таки понимал, что она и без него пойдет туда, а стало быть, он во всяком случае должен был идти за нею.
Он угадывал какой силы ее решимость; не ему было остановить этот дикий порыв.
Они шли молчаливо, всю дорогу почти не сказали ни слова.
Он только заметил, что она хорошо знает дорогу, и когда хотел-было обойти одним переулком подальше, потому что там дорога была пустыннее, и предложил ей это, она выслушала, как бы напрягая внимание, и отрывисто ответила: "все равно!"
Когда они уже почти вплоть подошли к дому Дарьи Алексеевны (большому и старому деревянному дому), с крыльца вышла одна пышная барыня и с нею молодая девица; обе сели в ожидавшую у крыльца великолепную коляску, громко смеясь и разговаривая, и ни разу даже и не взглянули на подходивших, точно и не приметили.
Только что коляска отъехала, дверь тотчас же отворилась в другой раз, и поджидавший Рогожин впустил князя и Аглаю и запер за ними дверь.
- Во всем доме никого теперь, кроме нас вчетвером, - заметил он вслух и странно посмотрел на князя.
В первой же комнате ждала и Настасья Филипповна, тоже одетая весьма просто и вся в черном; она встала на встречу, но не улыбнулась и даже князю не подала руки.
Пристальный и беспокойный ее взгляд нетерпеливо устремился на Аглаю.
Обе сели поодаль одна от другой, Аглая на диване в углу комнаты, Настасья Филипповна у окна.
Князь и Рогожин не садились, да их и не пригласили садиться.
Князь с недоумением и как бы с болью опять поглядел на Рогожина, но тот улыбался все прежнею своею улыбкой.
Молчание продолжалось еще несколько мгновений.
Какое-то зловещее ощущение прошло наконец по лицу Настасьи Филипповны; взгляд ее становился упорен, тверд и почти ненавистен, ни на одну минуту не отрывался он от гостьи.
Аглая видимо была смущена, но не робела.
Войдя, она едва взглянула на свою соперницу, и покамест все время сидела потупив глаза, как бы в раздумьи.
Раза два, как бы нечаянно, она окинула взглядом комнату; отвращение видимо изобразилось в ее лице, точно она боялась здесь замараться.
Она машинально оправляла свою одежду и даже с беспокойством переменила однажды место, подвигаясь к углу дивана.