Вряд ли она и сама сознавала все свои движения; но бессознательность еще усиливала их обиду.
Наконец, она твердо и прямо поглядела в глаза Настасьи Филипповны и тотчас же ясно прочла все, что сверкало в озлобившемся взгляде ее соперницы.
Женщина поняла женщину; Аглая вздрогнула.
- Вы, конечно, знаете, зачем я вас приглашала, - выговорила она наконец, но очень тихо и даже остановившись раза два на этой коротенькой фразе.
- Нет, ничего не знаю, - ответила Настасья Филипповна, сухо и отрывисто.
Аглая покраснела.
Может быть, ей вдруг показалось ужасно странно и невероятно, что она сидит теперь с этою женщиной, в доме "этой женщины" и нуждается в ее ответе.
При первых звуках голоса Настасьи Филипповны как бы содрогание прошло по ее телу.
Все это, конечно, очень хорошо заметила "эта женщина".
- Вы все понимаете… но вы нарочно делаете вид, будто… не понимаете, - почти прошептала Аглая, угрюмо смотря в землю.
- Для чего же бы это? - чуть-чуть усмехнулась Настасья Филипповна.
- Вы хотите воспользоваться моим положением… что я у вас в доме, - смешно и неловко продолжала Аглая.
- В этом положении виноваты вы, а не я! - вспыхнула вдруг Настасья Филипповна: - не вы мною приглашены, а я вами, и до сих пор не знаю зачем?
Аглая надменно подняла голову:
- Удержите ваш язык; я не этим вашим оружием пришла с вами сражаться…
- А!
Стало быть, вы все-таки пришли "сражаться"?
Представьте, я однако же думала, что вы… остроумнее…
Обе смотрели одна на другую уже не скрывая злобы.
Одна из этих женщин была та самая, которая еще так недавно писала к другой такие письма.
И вот все рассеялось от первой встречи и с первых слов.
Что же?
В эту минуту, казалось, никто из всех четверых находившихся в этой комнате и не находил этого странным.
Князь, который еще вчера не поверил бы возможности увидеть это даже во сне, теперь стоял, смотрел и слушал, как бы все это он давно уже предчувствовал.
Самый фантастический сон обратился вдруг в самую яркую и резко обозначившуюся действительность.
Одна из этих женщин до того уже презирала в это мгновение другую и до того желала ей это высказать (может быть, и приходила-то только для этого, как выразился на другой день Рогожин), что как ни фантастична была эта другая, с своим расстроенным умом и больною душой, никакая заранее предвзятая идея не устояла бы, казалось, против ядовитого, чистого женского презрения ее соперницы.
Князь был уверен, что Настасья Филипповна не заговорит сама о письмах; по сверкающим взглядам ее он догадался, чего могут ей стоить теперь эти письма; но он отдал бы полжизни, чтобы не заговаривала о них теперь и Аглая.
Но Аглая вдруг как бы скрепилась и разом овладела собой.
- Вы не так поняли, - сказала она, - я с вами не пришла… ссориться, хотя я вас не люблю.
Я… я пришла к вам… с человеческою речью.
Призывая вас, я уже решила, о чем буду вам говорить, и от решения не отступлюсь, хотя бы вы и совсем меня не поняли.
Тем для вас будет хуже, а не для меня.
Я хотела вам ответить на то, что вы мне писали, и ответить лично, потому что мне это казалось удобнее.
Выслушайте же мой ответ на все ваши письма: мне стало жаль князя Льва Николаевича в первый раз в тот самый день, когда я с ним познакомилась и когда потом узнала обо всем, что произошло на вашем вечере.
Мне потому его стало жаль, что он такой простодушный человек и по простоте своей поверил, что может быть счастлив… с женщиной… такого характера.
Чего я боялась за него, то и случилось: вы не могли его полюбить, измучили его и кинули.
Вы потому его не могли любить, что слишком горды… нет, не горды, я ошиблась, а потому что вы тщеславны… даже и не это: вы себялюбивы до… сумасшествия, чему доказательством служат и ваши письма ко мне.
Вы его, такого простого, не могли полюбить, и даже, может быть, про себя презирали и смеялись над ним, могли полюбить только один свой позор и беспрерывную мысль о том, что вы опозорены, и что вас оскорбили.
Будь у вас меньше позору, или не будь его вовсе, вы были бы несчастнее… (Аглая с наслаждением выговаривала эти слишком уж поспешно выскакивавшие, но давно уже приготовленные и обдуманные слова, тогда еще обдуманные, когда и во сне не представлялось теперешнего свидания; она ядовитым взглядом следила за эффектом их на искаженном от волнения лице Настасьи Филипповны.) Вы помните, - продолжала она, - тогда он написал мне письмо; он говорит, что вы про это письмо знаете и даже читали его?
По этому письму я все поняла и верно поняла; он недавно мне подтвердил это сам, то-есть все, что я теперь вам говорю, слово в слово даже.
После письма я стала ждать.
Я угадала, что вы должны приехать сюда, потому что вам нельзя же быть без Петербурга: вы еще слишком молоды и хороши собой для провинции… Впрочем, это тоже не мои слова, - прибавила она, ужасно покраснев, и с этой минуты краска уже не сходила с ее лица, вплоть до самого окончания речи.
- Когда я увидала опять князя, мне стало ужасно за него больно и обидно.
Не смейтесь; если вы будете смеяться, то вы недостойны это понять…
- Вы видите, что я не смеюсь, - грустно и строго проговорила Настасья Филипповна.
- Впрочем, мне все равно, смейтесь, как вам угодно.
Когда я стала его спрашивать сама, он мне сказал, что давно уже вас не любит, что даже воспоминание о вас ему мучительно, но что ему вас жаль, и что когда он припоминает о вас, то его сердце точно "пронзено на веки".
Я вам должна еще сказать, что я ни одного человека не встречала в жизни, подобного ему по благородному простодушию и безграничной доверчивости.
Я догадалась после его слов, что всякий, кто захочет, тот и может его обмануть, и кто бы ни обманул его, он а потом всякому простит, и вот за это-то я его и полюбила…
Аглая остановилась на мгновение, как бы пораженная, как бы самой себе не веря, что она могла выговорить такое слово; но в то же время почти беспредельная гордость засверкала в ее взгляде; казалось, ей теперь было уже все равно, хотя бы даже "эта женщина" засмеялась сейчас над вырвавшимся у нее признанием.