Он пришел к князю ровно на другой день после выезда всех Епанчиных из Павловска.
Входя, он уже знал обо всех распространившихся в публике слухах, даже, может, и сам им отчасти способствовал.
Князь ему ужасно обрадовался и тотчас же заговорил об Епанчиных; такое простодушное и прямое начало совершенно развязало и Евгения Павловича, так что и он без обиняков приступил прямо к делу.
Князь еще и не знал, что Епанчины выехали; он был поражен, побледнел; но чрез минуту покачал головой, в смущении и в раздумьи, и сознался, что "так и должно было быть"; затем быстро осведомился "куда же выехали?"
Евгений Павлович между тем пристально его наблюдал, и все это, то-есть быстрота вопросов, простодушие их, смущение и в то же время какая-то странная откровенность, беспокойство и возбуждение, - все это не мало удивило его.
Он, впрочем, любезно и подробно сообщил обо всем князю: тот многого еще не знал, и это был первый вестник из дома.
Он подтвердил, что Аглая действительно была больна и трое суток почти напролет не спала все ночи, в жару; что теперь ей легче, и она вне всякой опасности, но в положении нервном, истерическом…
"Хорошо еще, что в доме полнейший мир!
О прошедшем стараются не намекать даже и промежду себя, не только при Аглае.
Родители уже переговорили между собой о путешествии за границу, осенью, тотчас после свадьбы Аделаиды; Аглая молча приняла первые заговаривания об этом".
Он, Евгений Павлович, тоже, может быть, за границу поедет.
Даже князь Щ., может быть, соберется, месяца на два, с Аделаидой, если позволят дела.
Сам генерал останется.
Переехали все теперь в Колмино, их имение, верстах в двадцати от Петербурга, где поместительный господский дом.
Белоконская еще не уезжала в Москву и даже, кажется, нарочно осталась.
Лизавета Прокофьевна сильно настаивала на том, что нет возможности оставаться в Павловске после всего происшедшего; он, Евгений Павлович, сообщал ей каждодневно о слухах по городу.
На Елагинской даче тоже на нашли возможным поселиться.
- Ну, да и в самом деле, - прибавил Евгений Павлович, - согласитесь сами, можно ли выдержать… особенно зная все, что у вас здесь ежечасно делается, в вашем доме, князь, и после ежедневных ваших посещений туда, несмотря на отказы…
- Да, да, да, вы правы, я хотел видеть Аглаю Ивановну… - закачал опять головою князь.
- Ах, милый князь, - воскликнул вдруг Евгений Павлович с одушевлением и с грустью, - как могли вы тогда допустить… все, что произошло?
Конечно, конечно, все это было для вас так неожиданно… Я согласен, что вы должны были потеряться и… не могли же вы остановить безумную девушку, это было не в ваших силах!
Но ведь должны же вы были понять, до какой степени серьезно и сильно эта девушка… к вам относилась.
Она не захотела делиться с другой, и вы… и вы могли покинуть и разбить такое сокровище!
- Да, да, вы правы; да, я виноват, - заговорил опять князь в ужасной тоске, - и знаете: ведь она одна, одна только Аглая смотрела на Настасью Филипповну… Остальные никто ведь так не смотрели.
- Да тем-то и возмутительно все это, что тут и серьезного не было ничего! - вскричал Евгений Павлович, решительно увлекаясь.
- Простите меня, князь, но… я… я думал об этом, князь; я много передумал; я знаю все, что происходило прежде, я знаю все, что было полгода назад, все, и - все это было не серьезно!
Все это было одно только головное увлечение, картина, фантазия, дым, и только одна испуганная ревность совершенно-неопытной девушки могла принять это за что-то серьезное!..
Тут Евгений Павлович, уже совершенно без церемонии, дал волю всему своему негодованию.
Разумно и ясно, и, повторяем, с чрезвычайною даже психологией, развернул он пред князем картину всех бывших собственных отношений князя к Настасье Филипповне.
Евгений Павлович и всегда владел даром слова; теперь же достиг даже красноречия.
"С самого начала", провозгласил он, "началось у вас ложью; что ложью началось, то ложью и должно было кончиться; это закон природы.
Я не согласен, и даже в негодовании, когда вас, - ну там кто-нибудь, - называют идиотом; вы слишком умны для такого названия; но вы и настолько странны, чтобы не быть как все люди: согласитесь сами.
Я решил, что фундамент всего происшедшего составился, во-первых, из вашей, так сказать, врожденной неопытности (заметьте, князь, это слово: "врожденной"), потом из необычайного вашего простодушия; далее, из феноменального отсутствия чувства меры (в чем вы несколько раз уже сознавались сами) - и, наконец, из огромной, наплывной массы головных убеждений, которые вы, со всею необычайною честностью вашею, принимаете до сих пор за убеждения истинные, природные и непосредственные!
Согласитесь сами, князь, что в ваши отношения к Настасье Филипповне с самого начала легло нечто условно-демократическое (я выражаюсь для краткости), так сказать, обаяние "женского вопроса" (чтобы выразиться еще короче).
Я ведь в точности знаю всю эту странную скандальную сцену, происшедшую у Настасьи Филипповны, когда Рогожин принес свои деньги.
Хотите, я разберу вам вас самих как по пальцам, покажу вам вас же самого как в зеркале, до такой точности я знаю, в чем было дело, и почему оно так обернулось!
Вы, юноша, жаждали в Швейцарии родины, стремились в Россию как в страну неведомую, но обетованную; прочли много книг о России, книг, может быть, превосходных, но для вас вредных; явились с первым пылом жажды деятельности, так сказать, набросились на деятельность!
И вот, в тот же день вам передают грустную и подымающую сердце историю об обиженной женщине, передают вам, то-есть рыцарю, девственнику - и о женщине!
В тот же день вы видите эту женщину; вы околдованы ее красотой, фантастическою, демоническою красотой (я ведь согласен, что она красавица).
Прибавьте нервы, прибавьте вашу падучую, прибавьте нашу Петербург скую, потрясающую нервы оттепель; прибавьте весь этот день, в незнакомом и почти фантастическом для вас городе, день встреч и сцен, день неожиданных знакомств, день самой неожиданной действительности, день трех красавиц Епанчиных и в их числе Аглаи; прибавьте усталость, головокружение; прибавьте гостиную Настасьи Филипповны и тон этой гостиной, и… чего же вы могли ожидать от себя самого в ту минуту, как вы думаете?
- Да, да; да, да, - качал головою князь, начиная краснеть, - да, это почти что ведь так; и знаете, я действительно почти всю ночь накануне не спал, в вагоне, и всю запрошлую ночь, и очень был расстроен…
- Ну да, конечно, к чему же я и клоню? - продолжал горячась Евгений Павлович: - ясное дело, что вы, так сказать, в упоении восторга, набросились на возможность заявить публично великодушную мысль, что вы, родовой князь и чистый человек, не считаете бесчестною женщину, опозоренную не по ее вине, а по вине отвратительного великосветского развратника.
О, господи, да ведь это понятно!
Но не в том дело, милый князь, а в том, была ли тут правда, была ли истина в вашем чувстве, была ли натура, или один только головной восторг?
Как вы думаете: во храме прощена была женщина, такая же женщина, но ведь не сказано же ей было, что она хорошо делает, достойна всяких почестей и уважения?
Разве не подсказал вам самим здравый смысл, чрез три месяца, в чем было дело?
Да пусть она теперь невинна, - я настаивать не буду, потому что не хочу, - но разве все ее приключения могут оправдать такую невыносимую, бесовскую гордость ее, такой наглый, такой алчный ее эгоизм?
Простите, князь, я увлекаюсь, но…
- Да, все это может быть; может быть, вы и правы… - забормотал опять князь; - она действительно очень раздражена, и вы правы, конечно, но…
- Сострадания достойна?