За такую княгиню я бы душу продал! - закричал какой-то канцелярист. - "Ценою жизни ночь мою!.."
Настасья Филипповна вышла действительно бледная, как платок; но большие черные глаза ее сверкали на толпу как раскаленные угли; этого-то взгляда толпа и не вынесла; негодование обратилось в восторженные крики.
Уже отворились дверцы кареты, уже Келлер подал невесте руку, как вдруг она вскрикнула и бросилась с крыльца прямо в народ.
Все провожавшие ее оцепенели от изумления, толпа раздвинулась пред нею, и в пяти, в шести шагах от крыльца показался вдруг Рогожин.
Его-то взгляд и поймала в толпе Настасья Филипповна.
Она добежала до него как безумная, и схватила его за обе руки:
- Спаси меня!
Увези меня!
Куда хочешь, сейчас!
Рогожин подхватил ее почти на руки и чуть не поднес к карете.
Затем, в один миг, вынул из портмоне сторублевую и протянул ее к кучеру.
- На железную дорогу, а поспеешь к машине, так еще сторублевую!
И сам прыгнул в карету за Настасьей Филипповной и затворил дверцы.
Кучер не сомневался ни одной минуты и ударил по лошадям.
Келлер сваливал потом на нечаянность: "еще одна секунда, и я бы нашелся, я бы не допустил!" объяснял он, рассказывая приключение.
Он было схватил с Бурдовским другой экипаж, тут же случившийся, и бросился было в погоню, но раздумал, уже дорогой, что "во всяком случае поздно!
Силой не воротишь".
- Да и князь не захочет! - решил потрясенный Бурдовский.
А Рогожин и Настасья Филипповна доскакали до станции во-время.
Выйдя из кареты Рогожин, почти садясь на машину, успел еще остановить одну проходившую девушку в старенькой, но приличной темной мантильке и в фуляровом платочке, накинутом на голову.
- Угодно пятьдесят рублев за вашу мантилью! - протянул он вдруг деньги девушке.
Покамест та успела изумиться, пока еще собиралась понять, он уже всунул ей в руку пятидесятирублевую, снял мантилью с платком и накинул все на плечи и на голову Настасье Филипповне.
Слишком великолепный наряд ее бросался в глаза, остановил бы внимание в вагоне, и потом только поняла девушка для чего у нее купили, с таким для нее барышом, ее старую, ничего не стоившую рухлядь.
Гул о приключении достиг в церковь с необыкновенною быстротой.
Когда Келлер проходил к князю, множество людей, совершенно ему незнакомых, бросались его расспрашивать.
Шел громкий говор, покачиванья головами, даже смех; никто не выходил из церкви, все ждали, как примет известие жених.
Он побледнел, но принял известие тихо, едва слышно проговорив: "я боялся; но я все-таки не думал, что будет это…", и потом, помолчав немного, прибавил: "впрочем… в ее состоянии… это совершенно в порядке вещей".
Такой отзыв уже сам Келлер называл потом "беспримерною философией".
Князь вышел из церкви, повидимому, спокойный и бодрый; так, по крайней мере, многие заметили и потом рассказывали.
Казалось, ему очень хотелось добраться до дому и остаться поскорей одному; но этого ему не дали.
Вслед за ним вошли в комнату некоторые из приглашенных, между прочими Птицын, Гаврила Ардалионович и с ними доктор, который тоже не располагал уходить.
Кроме того, весь дом был буквально осажден праздною публикой.
Еще с террасы услыхал князь, как Келлер и Лебедев вступили в жестокий спор с некоторыми, совершенно неизвестными, хотя на вид и чиновными людьми, во что бы то ни стало желавшими войти на террасу.
Князь подошел к спорившим, осведомился в чем дело, и, вежливо отстранив Лебедева и Келлера, деликатно обратился к одному уже седому и плотному господину, стоявшему на ступеньках крыльца во главе нескольких других желающих, и пригласил его сделать честь удостоить его своим посещением.
Господин законфузился, но однако ж пошел; за ним другой, третий.
Из всей толпы выискалось человек семь-восемь посетителей, которые и вошли, стараясь сделать это как можно развязнее но более охотников не оказалось, и вскоре, в толпе же, стали осуждать выскочек.
Вошедших усадили, начался разговор, стали подавать чай, - все это чрезвычайно прилично, скромно, к некоторому удивлению вошедших.
Было, конечно, несколько попыток подвеселить разговор и навести на "надлежащую" тему; произнесено было несколько нескромных вопросов, сделано несколько "лихих" замечаний.
Князь отвечал всем так просто и радушно, и в то же время с таким достоинством, с такою доверчивостью к порядочности своих гостей, что нескромные вопросы затихли сами собой.
Мало-по-малу разговор начал становиться почти серьезным.
Один господин, привязавшись к слову, вдруг поклялся, в чрезвычайном негодовании, что не продаст имения, что бы там ни случилось; что напротив будет ждать и выждет, и что "предприятия лучше денег"; "вот-с, милостивый государь, в чем состоит моя экономическая система-с, можете узнать-с".
Так как он обращался к князю, то князь с жаром похвалил его, несмотря на то, что Лебедев шептал ему на ухо, что у этого господина ни кола, ни двора и никогда никакого имения не бывало.
Прошел почти час, чай отпили, и после чаю гостям стало наконец совестно еще дольше сидеть.
Доктор и седой господин с жаром простились с князем; да и все прощались с жаром и с шумом.
Произносились пожелания и мнения, в роде того, что "горевать нечего и что, может быть, оно все этак и к лучшему", и прочее.
Были, правда, попытки спросить шампанского, но старшие из гостей остановили младших.
Когда все разошлись, Келлер нагнулся к Лебедеву и сообщил ему: "мы бы с тобой затеяли крик, подрались, осрамились, притянули бы полицию; а он вон друзей себе приобрел новых, да еще каких; я их знаю!"
Лебедев, который был довольно "готов", вздохнул и произнес:
"Утаил от премудрых и разумных и открыл младенцам, я это говорил еще и прежде про него, но теперь прибавляю, что и самого младенца бог сохранил, спас от бездны, он и все святые его!"
Наконец, около половины одиннадцатого, князя оставили одного, у него болела голова; всех позже ушел Коля, помогший ему переменить подвенечное одеяние на домашнее платье.