Смущало князя то, что его, по-прежнему, с таким диким любопытством осматривали.
Дворника, на этот раз, он совсем не нашел.
Он вышел, как давеча, на противоположный тротуар, смотрел на окна и ходил на мучительном зное с полчаса, может, и больше; на этот раз ничего не шевельнулось; окна не отворились, белые сторы были неподвижны.
Ему окончательно пришло в голову, что наверно и давеча ему только так померещилось; что даже и окна, по всему видно, были так тусклы и так давно не мыты, что трудно было бы различить, если бы даже и в самом деле посмотрел кто-нибудь сквозь стекла.
Обрадовавшись этой мысли, он поехал опять в Измайловский полк к учительше.
Там его уже ждали.
Учительша уже перебывала в трех, в четырех местах, и даже заезжала к Рогожину; ни слуху, ни духу.
Князь выслушал молча, вошел в комнату, сел на диван и стал смотреть на всех, как бы не понимая, о чем ему говорят.
Странно: то был он чрезвычайно заметлив, то вдруг становился рассеян до невозможности.
Все семейство заявляло потом, что это был "на удивление" странный человек в этот день, так что "может, тогда уже все и обозначилось".
Он наконец поднялся и попросил, чтоб ему показали комнаты Настасьи Филипповны.
Это были две большие, светлые, высокие комнаты, весьма порядочно меблированные и не дешево стоившие.
Все эти дамы рассказывали потом, что князь осматривал в комнатах каждую вещь, увидал на столике развернутую книгу из библиотеки для чтения, французский роман M-me Bovary, заметил, загнул страницу, на которой была развернута книга, попросил позволения взять ее с собой, и тут же, не выслушав возражения, что книга из библиотеки, положил ее себе в карман.
Сел у отворенного окна и, увидав ломберный столик, исписанный мелом, спросил: кто играл?
Они рассказали ему, что играла Настасья Филипповна каждый вечер с Рогожиным в дураки, в преферанс, в мельники, в вист, в свои козыри, - во все игры, и что карты завелись только в самое последнее время, по переезде из Павловска в Петербург, потому что Настасья Филипповна все жаловалась, что скучно, и что Рогожин сидит целые вечера, молчит и говорить ни о чем не умеет, и часто плакала; и вдруг на другой вечер Рогожин вынимает из кармана карты; тут Настасья Филипповна рассмеялась, и стали играть.
Князь спросил: где карты, в которые играли?
Но карт не оказалось; карты привозил всегда сам Рогожин в кармане, каждый день по новой колоде, и потом увозил с собой.
Эти дамы посоветовали съездить еще раз к Рогожину и еще раз покрепче постучаться, но не сейчас, а уже вечером: "может что и окажется".
Сама же учительша вызвалась между тем съездить до вечера в Павловск к Дарье Алексеевне: не знают ли там чего?
Князя просили пожаловать часов в десять вечера, во всяком случае, чтобы сговориться на завтрашний день.
Несмотря на все утешения и обнадеживания, совершенное отчаяние овладело душой князя.
В невыразимой тоске дошел он пешком до своего трактира.
Летний, пыльный, душный Петербург давил его как в тисках; он толкался между суровым или пьяным народом, всматривался без цели в лица, может быть, прошел гораздо больше, чем следовало; был уже совсем почти вечер, когда он вошел в свой нумер.
Он решил отдохнуть немного и потом идти опять к Рогожину, как советовали, сел на диван, облокотился обоими локтями на стол и задумался.
Бог знает сколько времени, и бог знает, о чем он думал.
Многого он боялся и чувствовал, больно и мучительно, что боится ужасно.
Пришла ему в голову Вера Лебедева; потом подумалось, что, может, Лебедев и знает что-нибудь в этом деле, а если не знает, то может узнать и скорее, и легче его.
Потом вспомнился ему Ипполит и то, что Рогожин к Ипполиту ездил.
Потом вспомнился сам Рогожин: недавно на отпевании, потом в парке, потом - вдруг здесь в коридоре, когда он спрятался тогда в углу и ждал его с ножем.
Глаза его теперь ему вспоминались, глаза, смотревшие тогда в темноте.
Он вздрогнул: давешняя напрашивавшаяся мысль вдруг вошла ему теперь в голову.
Она состояла отчасти в том, что если Рогожин в Петербурге, то хотя бы он и скрывался на время, а все-таки непременно кончит тем, что придет к нему, к князю, с добрым или с дурным намерением, пожалуй, хоть как тогда.
По крайней мере, если бы Рогожину почему-нибудь понадобилось придти, то ему некуда больше идти как сюда, опять в этот же коридор.
Адреса он не знает; стало быть, очень может подумать, что князь в прежнем трактире остановился; по крайней мере, попробует здесь поискать… если уж очень понадобится.
А почем знать, может быть, ему и очень понадобится?
Так он думал, и мысль эта казалась ему почему-то совершенно возможною.
Он ни за что бы не дал себе отчета, если бы стал углубляться в свою мысль: "почему, например, он так вдруг понадобится Рогожину, и почему даже быть того не может, чтоб они наконец не сошлись?"
Но мысль была тяжелая: "если ему хорошо, то он не придет - продолжал думать князь; - он скорее придет, если ему нехорошо; а ему ведь наверно нехорошо…"
Конечно, при таком убеждении, следовало бы ждать Рогожина дома, в нумере; но он как будто не мог вынести своей новой мысли, вскочил, схватил шляпу и побежал.
В коридоре было уже почти совсем темно: "что если он вдруг теперь выйдет из того угла и остановит меня у лестницы?" мелькнуло ему, когда он подходил к знакомому месту.
Но никто не вышел.
Он спустился под ворота, вышел на тротуар, подивился густой толпе народа, высыпавшего с закатом солнца на улицу (как и всегда в Петербурге в каникулярное время), и пошел по направлению к Гороховой.
В пятидесяти шагах от трактира, на первом перекрестке, в толпе, кто-то вдруг тронул его за локоть и вполголоса проговорил над самым ухом:
- Лев Николаевич, ступай, брат, за мной, надоть.
Это был Рогожин.
Странно: князь начал ему вдруг, с радости, рассказывать, лепеча и почти не договаривая слов, как он ждал его сейчас в коридоре, в трактире.
- Я там был, - неожиданно ответил Рогожин; - пойдем.
Князь удивился ответу, но он удивился спустя уже по крайней мере две минуты, когда сообразил.
Сообразив ответ, он испугался и стал приглядываться к Рогожину.
Тот уже шел почти на полшага впереди, смотря прямо пред собой и не взглядывая ни на кого из встречных, с машинальною осторожностию давая всем дорогу.