- Зачем же ты меня в нумере не спросил… коли был в трактире? - спросил вдруг князь.
Рогожин остановился, посмотрел на него, подумал, и, как бы совсем не поняв вопроса, сказал:
- Вот что, Лев Николаевич, ты иди здесь прямо, вплоть до дому, знаешь?
А я пойду по той стороне.
Да поглядывай, чтобы нам вместе…
Сказав это, он перешел через улицу, ступил на противоположный тротуар, поглядел идет ли князь, и, видя, что он стоит и смотрит на него во все глаза, махнул ему рукой к стороне Гороховой, и пошел, поминутно поворачиваясь взглянуть на князя и приглашая его за собой.
Он был видимо ободрен, увидев, что князь понял его и не переходит к нему с другого тротуара.
Князю пришло в голову, что Рогожину надо кого-то высмотреть и не пропустить на дороге, и что потому он и перешел на другой тротуар.
"Только зачем же он не сказал кого смотреть надо?"
Так прошли они шагов пятьсот, и вдруг князь начал почему-то дрожать; Рогожин, хоть и реже, но не переставал оглядываться; князь не выдержал и поманил его рукой.
Тот тотчас же перешел к нему через улицу:
- Настасья Филипповна разве у тебя?
- У меня.
- А давеча это ты в окно на меня из-за гардины смотрел?
- Я…
- Как же ты…
Но князь не знал, что спросить дальше и чем окончить вопрос; к тому же сердце его так стучало, что и говорить трудно было.
Рогожин тоже молчал и смотрел на него попрежнему, то-есть как бы в задумчивости.
- Ну, я пойду, - сказал он вдруг, приготовляясь опять переходить; - а ты себе иди.
Пусть мы на улице розно будем… так нам лучше… по розным сторонам… увидишь.
Когда наконец они повернули с двух разных тротуаров в Гороховую и стали подходить к дому Рогожина, у князя стали опять подсекаться ноги, так что почти трудно было уж и идти.
Было уже около десяти часов вечера.
Окна на половине старушки стояли, как и давеча, отпертые, у Рогожина запертые, и в сумерках как бы еще заметнее становились на них белые спущенные сторы.
Князь подошел к дому с противоположного тротуара; Рогожин же с своего тротуара ступил на крыльцо и махал ему рукой.
Князь перешел к нему на крыльцо.
- Про меня и дворник не знает теперь, что я домой воротился.
Я сказал давеча, что в Павловск еду, и у матушки тоже сказал, - прошептал он с хитрою и почти довольною улыбкой; - мы войдем и не услышит никто.
В руках его уже был ключ.
Поднимаясь по лестнице, он обернулся и погрозил князю, чтобы тот шел тише, тихо отпер дверь в свои комнаты, впустил князя, осторожно прошел за ним, запер дверь за собой и положил ключ в карман.
- Пойдем, - произнес он шепотом.
Он еще с тротуара на Литейной заговорил шепотом.
Несмотря на все свое наружное спокойствие, он был в какой-то глубокой внутренней тревоге.
Когда вошли в залу, пред самым кабинетом, он подошел к окну и таинственно поманил к себе князя:
- Вот ты как давеча ко мне зазвонил, я тотчас здесь и догадался, что это ты самый и есть; подошел к дверям на цыпочках, и слышу, что ты с Пафнутьевной разговариваешь, а я уж той чем свет заказал: если ты, или от тебя кто, али кто бы то ни был, начнет ко мне стукать, так чтобы не сказываться ни под каким видом; а особенно если ты сам придешь меня спрашивать, и имя твое ей объявил.
А потом, как ты вышел, мне пришло в голову: что если он тут теперь стоит и выглядывает, али сторожит чего с улицы?
Подошел я к этому самому окну, отвернул гардину-то, глядь, а ты там стоишь, прямо на меня смотришь… Вот как это дело было.
- Где же… Настасья Филипповна? - выговорил князь задыхаясь.
- Она… здесь, - медленно проговорил Рогожин, как бы капельку выждав ответить.
- Где же?
Рогожин поднял глаза на князя и пристально посмотрел на него:
- Пойдем…
Он все говорил шепотом и не торопясь, медленно и, попрежнему, как-то странно задумчиво.
Даже когда про стору рассказывал, то как будто рассказом своим хотел высказать что-то другое, несмотря на всю экспансивность рассказа.
Вошли в кабинет.
В этой комнате, с тех пор как был в ней князь, произошла некоторая перемена: через всю комнату протянута была зеленая, штофная, шелковая занавеска, с двумя входами по обоим концам, и отделяла от кабинета альков, в котором устроена была постель Рогожина.
Тяжелая занавеска была спущена, и входы закрыты.
Но в комнате было очень темно; летние "белые" петербургские ночи начинали темнеть, и если бы не полная луна, то в темных комнатах Рогожина, с опущенными сторами, трудно было бы что-нибудь разглядеть.
Правда, можно было еще различать лица, хотя очень неотчетливо.
Лицо Рогожина было бледно, по обыкновению; глаза смотрели на князя пристально, с сильным блеском, но как-то неподвижно.
- Ты бы свечку зажег? - сказал князь.