- Нет, не надо, - ответил Рогожин, и, взяв князя за руку, нагнул его к стулу; сам сел напротив, придвинув стул так, что почти соприкасался с князем коленями.
Между ними, несколько сбоку, приходился маленький, круглый столик.
- Садись, посидим пока! - сказал он, словно уговаривая посидеть.
С минуту молчали.
- Я так и знал, что ты в эфтом же трактире остановишься, - заговорил он, как иногда, приступая к главному разговору, начинают с посторонних подробностей, не относящихся прямо к делу; - как в коридор зашел, то и подумал: а ведь, может, и он сидит, меня ждет теперь, как я его, в эту же самую минуту?
У учительши-то был?
- Был, - едва мог выговорить князь от сильного биения сердца.
- Я и об том подумал.
Еще разговор пойдет, думаю… а потом еще думаю: я его ночевать сюда приведу, так чтоб эту ночь вместе…
- Рогожин!
Где Настасья Филипповна? - прошептал вдруг князь и встал, дрожа всеми членами.
Поднялся и Рогожин.
- Там, - шепнул он, кивнув головой на занавеску.
- Спит? - шепнул князь.
Опять Рогожин посмотрел на него пристально, как давеча.
- Аль уж пойдем!..
Только ты… ну, да пойдем!
Он приподнял портьеру, остановился и оборотился опять к князю:
- Входи! - кивал он за портьеру, приглашая проходить вперед.
Князь прошел.
- Тут темно, - сказал он.
- Видать! - пробормотал Рогожин.
- Я чуть вижу… кровать.
- Подойди ближе-то, - тихо предложил Рогожин.
Князь шагнул еще ближе, шаг, другой, и остановился.
Он стоял и всматривался минуту или две; оба, во все время, у кровати ничего не выговорили; у князя билось сердце, так что, казалось, слышно было в комнате, при мертвом молчании комнаты.
Но он уже пригляделся, так что мог различать всю постель; на ней кто-то спал, совершенно неподвижным сном; не слышно было ни малейшего шелеста, ни малейшего дыхания.
Спавший был закрыт с головой, белою простыней, но члены как-то неясно обозначались; видно только было, по возвышению, что лежит протянувшись человек.
Кругом, в беспорядке, на постели, в ногах, у самой кровати на креслах, на полу даже, разбросана была снятая одежда, богатое белое шелковое платье, цветы, ленты.
На маленьком столике, у изголовья, блистали снятые и разбросанные бриллианты.
В ногах, сбиты были в комок какие-то кружева, и на белевших кружевах, выглядывая из-под простыни, обозначался кончик обнаженной ноги; он казался как бы выточенным из мрамора и ужасно был неподвижен.
Князь глядел и чувствовал, что чем больше он глядит, тем еще мертвее и тише становится в комнате.
Вдруг зажужжала проснувшаяся муха, пронеслась над кроватью и затихла у изголовья.
Князь вздрогнул.
- Выйдем, - тронул его за руку Рогожин.
Они вышли, уселись опять в тех же стульях, опять один против другого.
Князь дрожал все сильнее и сильнее и не спускал своего вопросительного взгляда с лица Рогожина.
- Ты вот, я замечаю, Лев Николаевич, дрожишь, - проговорил наконец Рогожин, - почти так, как когда с тобой бывает твое расстройство, помнишь, в Москве было?
Или как раз было перед припадком.
И не придумаю, что теперь с тобой буду делать…
Князь вслушивался, напрягая все силы, чтобы понять, и все спрашивая взглядом.
- Это ты? - выговорил он наконец, кивнув головой на портьеру.
- Это… я… - прошептал Рогожин и потупился.
Помолчали минут пять.
- Потому, - стал продолжать вдруг Рогожин, как будто и не перерывал речи, - потому как если твоя болезнь, и припадок, и крик теперь, то, пожалуй, с улицы, аль со двора кто и услышит, и догадаются, что в квартире ночуют люди; станут стучать, войдут… потому они все думают, что меня дома нет.
Я и свечи не зажег, чтобы с улицы, аль со двора не догадались.
Потому, когда меня нет, я и ключи увожу, и никто без меня по три, по четыре дня и прибирать не входит, таково мое заведение.
Так вот, чтоб не узнали, что мы заночуем…
- Постой, - сказал князь, - я давеча и дворника, и старушку спрашивал: не ночевала ли Настасья Филипповна?
Они, стало быть, уже знают.