- Не знаю, хотел или нет… - сухо ответил Рогожин, как бы даже несколько подивившись на вопрос и не уразумевая его.
- Ножа с собой никогда в Павловск не привозил?
- Никогда не привозил.
Я про нож этот только вот что могу тебе сказать, Лев Николаевич, - прибавил он помолчав: - я его из запертого ящика ноне утром достал, потому что все дело было утром, в четвертом часу.
Он у меня все в книге заложен лежал… И… и… и вот еще, что мне чудно: совсем нож как бы на полтора… али даже на два вершка прошел… под самую левую грудь… а крови всего этак с пол-ложки столовой на рубашку вытекло; больше не было…
- Это, это, это, - приподнялся вдруг князь в ужасном волнении, - это, это я знаю, это я читал… это внутреннее излияние называется… Бывает, что даже и ни капли.
Это коль удар прямо в сердце…
- Стой, слышишь? - быстро перебил вдруг Рогожин и испуганно присел на подстилке: - слышишь?
- Нет! - так же быстро и испуганно выговорил князь, смотря на Рогожина.
- Ходит!
Слышишь?
В зале…
Оба стали слушать.
- Слышу, - твердо прошептал князь.
- Ходит?
- Ходит.
- Затворить, али нет дверь?
- Затворить…
Двери затворили, и оба опять улеглись.
Долго молчали.
- Ах, да! - зашептал вдруг князь прежним взволнованным и торопливым шепотом, как бы поймав опять мысль и ужасно боясь опять потерять ее, даже привскочив на постели: - да… я ведь хотел… эти карты! карты… Ты, говорят, с нею в карты играл?
- Играл, - сказал Рогожин после некоторого молчания.
- Где же… карты?
- Здесь карты… - выговорил Рогожин, помолчав еще больше; - вот…
Он вынул игранную, завернутую в бумажку, колоду из кармана и протянул к князю.
Тот взял, но как бы с недоумением.
Новое, грустное и безотрадное чувство сдавило ему сердце; он вдруг понял, что в эту минуту, и давно уже, все говорит не о том, о чем надо ему говорить, и делает все не то, что бы надо делать; и что вот эти карты, которые он держит в руках, и которым он так обрадовался, ничему, ничему не помогут теперь.
Он встал и всплеснул руками, Рогожин лежал неподвижно и как бы не слыхал и не видал его движения; но глаза его ярко блистали сквозь темноту и были совершенно открыты и неподвижны.
Князь сел на стул и стал со страхом смотреть на него.
Прошло с полчаса; вдруг Рогожин громко и отрывисто закричал и захохотал, как бы забыв, что надо говорить шепотом:
- Офицера-то, офицера-то… помнишь, как она офицера того, на музыке, хлестнула, помнишь, ха, ха, ха!
Еще кадет… кадет… кадет подскочил…
Князь вскочил со стула в новом испуге.
Когда Рогожин затих (а он вдруг затих), князь тихо нагнулся к нему, уселся с ним рядом и с сильно бьющимся сердцем, тяжело дыша, стал его рассматривать.
Рогожин не поворачивал к нему головы и как бы даже и забыл о нем.
Князь смотрел и ждал; время шло, начинало светать.
Рогожин изредка и вдруг начинал иногда бормотать, громко, резко и бессвязно; начинал вскрикивать и смеяться; князь протягивал к нему тогда свою дрожащую руку и тихо дотрогивался до его головы, до его волос, гладил их и гладил его щеки… больше он ничего не мог сделать!
Он сам опять начал дрожать, и опять как бы вдруг отнялись его ноги.
Какое-то совсем новое ощущение томило его сердце бесконечною тоской.
Между тем совсем рассвело; наконец он прилег на подушку, как бы совсем уже в бессилии и в отчаянии, и прижался своим лицом к бледному и неподвижному лицу Рогожина; слезы текли из его глаз на щеки Рогожина, но, может быть, он уж и не слыхал тогда своих собственных слез и уже не знал ничего о них…
По крайней мере, когда, уже после многих часов, отворилась дверь и вошли люди, то они застали убийцу в полном беспамятстве и горячке.
Князь сидел подле него неподвижно на подстилке и тихо, каждый раз при взрывах крика или бреда больного, спешил провесть дрожащею рукой по его волосам и щекам, как бы лаская и унимая его.
Но он уже ничего не понимал, о чем его спрашивали, и не узнавал вошедших и окруживших его людей.
И если бы сам Шнейдер явился теперь из Швейцарии взглянуть на своего бывшего ученика и пациента, то и он, припомнив то состояние, в котором бывал иногда князь в первый год лечения своего в Швейцарии, махнул бы теперь рукой и сказал бы, как тогда:
"Идиот!"
XII.
ЗАКЛЮЧЕНИЕ.
Учительша, прискакав в Павловск, явилась прямо к расстроенной со вчерашнего дня Дарье Алексеевне и, рассказав ей все, что знала, напугала ее окончательно.
Обе дамы немедленно решились войти в сношения с Лебедевым, тоже бывшим в волнении, в качестве друга своего жильца и в качестве хозяина квартиры.
Вера Лебедева сообщила все, что знала.