Пожалуста.
- Хорош, да уж простоват слишком, - сказал Аделаида, когда вышел князь.
- Да, уж что-то слишком, - подтвердила Александра, - так что даже и смешон немножко.
И та, и другая как будто не выговаривали всю свою мысль.
- Он, впрочем, хорошо с нашими лицами вывернулся, - сказала Аглая, - всем польстил, даже и maman.
- Не остри, пожалуста, - вскричала генеральша.
- Не он польстил, а я польщена.
- Ты думаешь, он вывертывался? - спросила Аделаида.
- Мне кажется, он не так простоват.
- Ну, пошла! - рассердилась генеральша: - а по моему, вы еще его смешнее.
Простоват, да себе на уме, в самом благородном отношении, разумеется.
Совершенно как я.
"Конечно скверно, что я про портрет проговорился, соображал князь про себя, проходя в кабинет и чувствуя некоторое угрызение… Но… может быть, я и хорошо сделал, что проговорился…" У него начинала мелькать одна странная идея, впрочем, еще не совсем ясная.
Гаврила Ардалионович еще сидел в кабинете и был погружен в свои бумаги.
Должно быть, он действительно не даром брал жалованье из акционерного общества.
Он страшно смутился, когда князь спросил портрет и рассказал каким образом про портрет там узнали.
- Э-э-эх!
И зачем вам было болтать! - вскричал он в злобной досаде: - не знаете вы ничего… Идиот! - пробормотал он про себя.
- Виноват, я совершенно не думавши; к слову пришлось.
Я сказал, что Аглая почти так же хороша, как Настасья Филипповна.
Ганя попросил рассказать подробнее; князь рассказал.
Ганя вновь насмешливо посмотрел на него.
- Далась же вам Настасья Филипповна… - пробормотал он, но не докончив, задумался.
Он был в видимой тревоге.
Князь напомнил о портрете.
- Послушайте, князь, - сказал вдруг Ганя, как будто внезапная мысль осенила его: - у меня до вас есть огромная просьба… Но я, право, не знаю…
Он смутился и не договорил; он на что-то решался и как бы боролся сам с собой.
Князь ожидал молча.
Ганя еще раз испытующим, пристальным взглядом оглядел его.
- Князь, - начал он опять, - там на меня теперь… по одному совершенно странному обстоятельству… и смешному… и в котором я не виноват… ну, одним словом, это лишнее, - там на меня, кажется, немножко сердятся, так что я некоторое время не хочу входить туда без зова.
Мне ужасно нужно бы поговорить теперь с Аглаей Ивановной.
Я на всякий случай написал несколько слов (в руках его очутилась маленькая сложенная бумажка) - и вот не знаю, как передать.
Не возьметесь ли вы, князь, передать Аглае Ивановне, сейчас, но только одной Аглае Ивановне, так, то-есть, чтоб никто не увидал, понимаете?
Это не бог знает какой секрет, тут нет ничего такого… но… сделаете?
- Мне это не совсем приятно, - отвечал князь.
- Ах, князь, мне крайняя надобность! - стал просить Ганя: - она, может быть, ответит… Поверьте, что я только в крайнем, в самом крайнем случае мог обратиться… С кем же мне послать?..
Это очень важно… Ужасно для меня важно…
Ганя ужасно робел, что князь не согласится, и с трусливою просьбой заглядывал ему в глаза.
- Пожалуй, я передам.
- Но только так, чтобы никто не заметил, - умолял обрадованный Ганя, - и вот что, князь, я надеюсь, ведь на ваше честное слово, а?
- Я никому не покажу, - сказал князь.
- Записка не запечатана, но… - проговорился было слишком суетившийся Ганя, и остановился в смущении.
- О, я не прочту, - совершенно просто отвечал князь, взял портрет и пошел из кабинета.
Ганя, оставшись один, схватил себя за голову.
- Одно ее слово, и я… и я, право, может быть, порву!..
Он уже не мог снова сесть за бумаги от волнения и ожидания и стал бродить по кабинету, из угла в угол.
Князь шел, задумавшись; его неприятно поразило поручение, неприятно поразила и мысль о записке Гани к Аглае.
Но не доходя двух комнат до гостиной, он вдруг остановился, как будто вспомнил о чем, осмотрелся кругом, подошел к окну, ближе к свету, и стал глядеть на портрет Настасьи Филипповны.
Ему как бы хотелось разгадать что-то, скрывавшееся в этом лице и поразившее его давеча.
Давешнее впечатление почти не оставляло его, и теперь он спешил как бы что-то вновь проверить.