Это необыкновенное по своей красоте и еще по чему-то лицо еще сильнее поразило его теперь.
Как будто необќятная гордость и презрение, почти ненависть, были в этом лице, и в то же самое время что-то доверчивое, что-то удивительно простодушное; эти два контраста возбуждали как будто даже какое-то сострадание при взгляде на эти черты.
Эта ослепляющая красота была даже невыносима, красота бледного лица, чуть не впалых щек и горевших глаз; странная красота!
Князь смотрел с минуту, потом вдруг спохватился, огляделся кругом, поспешно приблизил портрет к губам и поцеловал его.
Когда через минуту он вошел в гостиную, лицо его было совершенно спокойно.
Но только что он вступил в столовую (еще через одну комнату от гостиной), с ним в дверях почти столкнулась выходившая Аглая.
Она была одна.
- Гаврила Ардалионович просил меня вам передать, - сказал князь, подавая ей записку.
Аглая остановилась, взяла записку и как-то странно поглядела на князя.
Ни малейшего смущения не было в ее взгляде, разве только проглянуло некоторое удивление, да и то, казалось, относившееся к одному только князю.
Аглая своим взглядом точно требовала от него отчета, - каким образом он очутился в этом деле вместе с Ганей? - и требовала спокойно и свысока.
Они простояли два-три мгновения друг против друга; наконец что-то насмешливое чуть-чуть обозначилось в лице ее; она слегка улыбнулась и прошла мимо.
Генеральша несколько времени, молча и с некоторым оттенком пренебрежения, рассматривала портрет Настасьи Филипповны, который она держала пред собой в протянутой руке, чрезвычайно и эффектно отдалив от глаз.
- Да, хороша, - проговорила она наконец, - очень даже.
Я два раза ее видела, только издали.
Так вы такую-то красоту цените? - обратилась она вдруг к князю.
- Да… такую… - отвечал князь с некоторым усилием.
- То-есть именно такую?
- Именно такую.
- За что?
- В этом лице… страдания много… - проговорил князь, как бы невольно, как бы сам с собою говоря, а не на вопрос отвечая.
- Вы, впрочем, может быть, бредите, - решила генеральша и надменным жестом откинула от себя портрет на стол.
Александра взяла его, к ней подошла Аделаида, обе стали рассматривать.
В эту минуту Аглая возвратилась опять в гостиную.
- Этакая сила! - вскричала вдруг Аделаида, жадно всматриваясь в портрет из-за плеча сестры.
- Где?
Какая сила? - резко спросила Лизавета Прокофьевна.
- Такая красота - сила, - горячо сказала Аделаида, - с этакою красотой можно мир перевернуть!
Она задумчиво отошла к своему мольберту.
Аглая взглянула на портрет только мельком, прищурилась, выдвинула нижнюю губку, отошла и села к стороне, сложив руки.
Генеральша позвонила.
- Позвать сюда Гаврилу Ардалионовича, он в кабинете, - приказала она вошедшему слуге.
- Maman! - значительно воскликнула Александра.
- Я хочу ему два слова сказать - и довольно! - быстро отрезала генеральша, останавливая возражение.
Она была видимо раздражена.
- У нас, видите ли, князь, здесь теперь все секреты. все секреты!
Так требуется, этикет какой-то, глупо.
И это в таком деле, в котором требуется наиболее откровенности, ясности, честности.
Начинаются браки, не нравятся мне эти браки…
- Maman, что вы это? - опять поспешила остановить ее Александра.
- Чего тебе, милая дочка!
Тебе самой разве нравятся?
А что князь слушает, так мы друзья.
Я с ним, по крайней мере.
Бог ищет людей, хороших, конечно, а злых и капризных ему не надо; капризных особенно, которые сегодня решают одно, а завтра говорят другое.
Понимаете, Александра Ивановна?
Они, князь, говорят, что я чудачка, а я умею различать.
Потому сердце главное, а остальное вздор.
Ум тоже нужен, конечно… может быть, ум-то и самое главное.
Не усмехайся, Аглая, я себе не противоречу: дура с сердцем и без ума такая же несчастная дура, как и дура с умом без сердца.