Старая истина.
Я вот дура с сердцем без ума, а ты дура с умом без сердца; обе мы и несчастны, обе и страдаем.
- Чем же вы уж так несчастны, maman? - не утерпела Аделаида, которая одна, кажется, из всей компании не утратила веселого расположения духа.
- Во-первых, от ученых дочек, - отрезала генеральша, - а так как этого и одного довольно, то об остальном нечего и распространяться.
Довольно многословия было.
Посмотрим как-то вы обе (я Аглаю не считаю) с вашим умом и многословием вывернетесь, и будете ли вы, многоуважаемая Александра Ивановна, счастливы с вашим почтенным господином?..
А!.. - воскликнула она, увидев входящего Ганю: - вот еще идет один брачный союз.
Здравствуйте! - ответила она на поклон Гани, не пригласив его садиться.
- Вы вступаете в брак?
- В брак?..
Как?..
В какой брак?.. - бормотал ошеломленный Гаврила Ардалионович.
Он ужасно смешался.
- Вы женитесь? спрашиваю я, если вы только лучше любите такое выражение?
- Н-нет… я… н-нет, - солгал Гаврила Ардалионович, и краска стыда залила ему лицо.
Он бегло взглянул на сидевшую в стороне Аглаю и быстро отвел глаза.
Аглая холодно, пристально, спокойно глядела на него, не отрывая глаз, и наблюдала его смущение.
- Нет?
Вы сказали: нет? - настойчиво допрашивала неумолимая Лизавета Прокофьевна; - довольно, я буду помнить, что вы сегодня в среду утром на мой вопрос сказали мне: "нет".
Что у нас сегодня, среда?
- Кажется, среда, maman, - ответила Аделаида.
- Никогда дней не знают.
Которое число?
- Двадцать седьмое, - ответил Ганя.
- Двадцать седьмое?
Это хорошо по некоторому расчету.
Прощайте, у вас, кажется, много занятий, а мне пора одеваться и ехать; возьмите ваш портрет.
Передайте мой поклон несчастной Нине Александровне.
До свидания, князь-голубчик!
Заходи почаще, а я к старухе Белоконской нарочно заеду о тебе сказать.
И послушайте, милый: я верую, что вас именно для меня бог привел в Петербург из Швейцарии.
Может быть, будут у вас и другие дела, но главное для меня.
Бог именно так рассчитал.
До свидания, милые.
Александра, зайди ко мне, друг мой.
Генеральша вышла.
Ганя, опрокинутый, потерявшийся, злобный, взял со стола портрет и с искривленной улыбкой обратился к князю.
- Князь, я сейчас домой.
Если вы не переменили намерение жить у нас, то я вас доведу, а то вы и адреса не знаете.
- Постойте, князь, - сказала Аглая, вдруг подымаясь с своего кресла, - вы мне еще в альбоме напишете.
Папа сказал, что вы каллиграф.
Я вам сейчас принесу…
И она вышла.
- До свидания, князь, и я ухожу, - сказала Аделаида.
Она крепко пожала руку князю, приветливо и ласково улыбнулась ему и вышла.
На Ганю она не посмотрела.
- Это вы, - заскрежетал Ганя, вдруг набрасываясь на князя, только что все вышли, - это вы разболтали им, что я женюсь! - бормотал он скорым полушепотом, с бешеным лицом и злобно сверкая глазами; - бесстыдный вы болтунишка!
- Уверяю вас, что вы ошибаетесь, - спокойно и вежливо отвечал князь, - я и не знал, что вы женитесь.
- Вы слышали давеча, как Иван Федорович говорил, что сегодня вечером все решится у Настасьи Филипповны, вы это и передали!
Лжете вы!