- Да ведь не знаешь! - крикнул на него в нетерпении Рогожин.
- Ан и знаю! - победоносно отвечал чиновник.
- Эвона!
Да мало ль Настасий Филипповн!
И какая ты наглая, я тебе скажу, тварь!
Ну, вот так и знал, что какая-нибудь вот этакая тварь так тотчас же и повиснет! - продолжал он князю.
- Ан, может, и знаю-с! - тормошился чиновник: - Лебедев знает!
Вы, ваша светлость, меня укорять изволите, а что коли я докажу?
Ан, та самая Настасья Филипповна и есть, чрез которую ваш родитель вам внушить пожелал калиновым посохом, а Настасья Филипповна есть Барашкова, так сказать, даже знатная барыня, и тоже в своем роде княжна, а знается с некоим Тоцким, с Афанасием Ивановичем, с одним исключительно, помещиком и раскапиталистом, членом компаний и обществ, и большую дружбу на этот счет с генералом Епанчиным ведущие…
- Эге! Да ты вот что! - действительно удивился, наконец, Рогожин; - тьфу чорт, да ведь он и впрямь знает.
- Все знает!
Лебедев все знает!
Я, ваша светлость, и с Лихачевым Алексашкой два месяца ездил, и тоже после смерти родителя, и все, то-есть, все углы и проулки знаю, и без Лебедева, дошло до того, что ни шагу.
Ныне он в долговом отделении присутствует, а тогда и Арманс, и Коралию, и княгиню Пацкую, и Настасью Филипповну имел случай узнать, да и много чего имел случай узнать.
- Настасью Филипповну?
А разве она с Лихачевым… - злобно посмотрел на него Рогожин, даже губы его побледнели и задрожали.
- Н-ничего!
Н-н-ничего!
Как есть ничего! - спохватился и заторопился поскорее чиновник: - н-никакими, то-есть, деньгами Лихачев доехать не мог!
Нет, это не то, что Арманс.
Тут один Тоцкий.
Да вечером в Большом али во французском театре в своей собственной ложе сидит.
Офицеры там мало ли что промеж себя говорят, а и те ничего не могут доказать: "вот, дескать, это есть та самая Настасья Филипповна", да и только, а насчет дальнейшего - ничего!
Потому что и нет ничего.
- Это вот все так и есть, - мрачно и насупившись подтвердил Рогожин, - то же мне и Залежев тогда говорил.
Я тогда, князь, в третьягодняшней отцовской бекеше через Невский перебегал, а она из магазина выходит, в карету садится.
Так меня тут и прожгло.
Встречаю Залежева, тот не мне чета, ходит как приказчик от парикмахера, и лорнет в глазу, а мы у родителя в смазных сапогах, да на постных щах отличались.
Это, говорит, не тебе чета, это, говорит, княгиня, а зовут ее Настасьей Филипповной, фамилией Барашкова, и живет с Тоцким, а Тоцкий от нее как отвязаться теперь не знает, потому совсем, то-есть, лет достиг настоящих, пятидесяти пяти, и жениться на первейшей раскрасавице во всем Петербурге хочет.
Тут он мне и внушил, что сегодня же можешь Настасью Филипповну в Большом театре видеть, в балете, в ложе своей, в бенуаре, будет сидеть.
У нас, у родителя, попробуй-ка в балет сходить, - одна расправа, убьет!
Я однако же на час втихомолку сбегал и Настасью Филипповну опять видел; всю ту ночь не спал.
На утро покойник дает мне два пятипроцентные билета, по пяти тысяч каждый, сходи, дескать, да продай, да семь тысяч пятьсот к Андреевым на контору снеси, уплати, а остальную сдачу с десяти тысяч, не заходя никуда, мне представь; буду тебя дожидаться.
Билеты-то я продал, деньги взял, а к Андреевым в контору не заходил, а пошел, никуда не глядя, в английский магазин, да на все пару подвесок и выбрал, по одному бриллиантику в каждой, эдак почти как по ореху будут, четыреста рублей должен остался, имя сказал, поверили.
С подвесками я к Залежеву: так и так, идем, брат, к Настасье Филипповне.
Отправились.
Что у меня тогда под ногами, что предо мною, что по бокам, ничего я этого не знаю и не помню.
Прямо к ней в залу вошли, сама вышла к нам.
Я, то-есть, тогда не сказался, что это я самый и есть; а "от Парфена, дескать, Рогожина", говорит Залежев, "вам в память встречи вчерашнего дня; соблаговолите принять".
Раскрыла, взглянула, усмехнулась: "благодарите, говорит, вашего друга господина Рогожина за его любезное внимание", откланялась и ушла.
Ну, вот зачем я тут не помер тогда же!
Да если и пошел, так потому, что думал: "все равно, живой не вернусь!"
А обиднее всего мне то показалось, что этот бестия Залежев все на себя присвоил.
Я и ростом мал, и одет как холуй, и стою, молчу, на нее глаза палю, потому стыдно, а он по всей моде, в помаде, и завитой, румяный, галстух клетчатый, так и рассыпается, так и расшаркивается, и уж наверно она его тут вместо меня приняла!
"Ну, говорю, как мы вышли, ты у меня теперь тут не смей и подумать, понимаешь!"
Смеется: "а вот как-то ты теперь Семену Парфенычу отчет отдавать будешь?"
Я, правда, хотел было тогда же в воду, домой не заходя, да думаю: "ведь уж все равно", и как окаянный воротился домой.
- Эх!
Ух! - кривился чиновник, и даже дрожь его пробирала: - а ведь покойник не то что за десять тысяч, а за десять целковых на тот свет сживывал, - кивнул он князю.
Князь с любопытством рассматривал Рогожина; казалось, тот был еще бледнее в эту минуту.