- Вам Матрена сейчас белье постелит.
У вас чемодан?
- Нет, узелок.
За ним ваш брат пошел; он в передней.
- Никакого там узла нет, кроме этого узелочка; вы куда положили? - спросил Коля, возвращаясь опять в комнату.
- Да кроме этого и нет никакого, - возвестил князь, принимая свой узелок.
- А-а!
А я думал, не утащил ли Фердыщенко.
- Не ври пустяков, - строго сказала Варя, которая и с князем говорила весьма сухо и только что разве вежливо.
- Chиre Babette, со мной можно обращаться и понежнее, ведь я не Птицын.
- Тебя еще сечь можно, Коля, до того ты еще глуп.
За всем, что потребуется, можете обращаться к Матрене; обедают в половине пятого.
Можете обедать вместе с нами, можете и у себя в комнате, как вам угодно.
Пойдем, Коля, не мешай им.
- Пойдемте, решительный характер!
Выходя, они столкнулись с Ганей.
- Отец дома? - спросил Ганя Колю и на утвердительный ответ Коли пошептал ему что-то на ухо.
Коля кивнул головой и вышел вслед за Варварой Ардалионовной.
- Два слова, князь, я и забыл вам сказать за этими… делами.
Некоторая просьба: сделайте одолжение, - если только вам это не в большую натугу будет, - не болтайте ни здесь, о том, что у меня с Аглаей сейчас было, ни там, о том, что вы здесь найдете; потому что и здесь тоже безобразия довольно.
К чорту, впрочем… Хоть сегодня-то, по крайней мере, удержитесь.
- Уверяю же вас, что я гораздо меньше болтал, чем вы думаете, - сказал князь с некоторым раздражением на укоры Гани.
Отношения между ними становились видимо хуже и хуже.
- Ну, да уж я довольно перенес чрез вас сегодня.
Одним словом, я вас прошу.
- Еще и то заметьте, Гаврила Ардалионович, чем же я был давеча связан, и почему я не мог упомянуть о портрете?
Ведь вы меня не просили.
- Фу, какая скверная комната, - заметил Ганя, презрительно осматриваясь, - темно и окна на двор.
Во всех отношениях вы к нам не во-время… Ну, да это не мое дело; не я квартиры содержу.
Заглянул Птицын и кликнул Ганю; тот торопливо бросил князя и вышел, несмотря на то, что он еще что-то хотел сказать, но видимо мялся и точно стыдился начать; да и комнату обругал тоже, как будто сконфузившись.
Только что князь умылся и успел сколько-нибудь исправить свой туалет, отворилась дверь снова, и выглянула новая фигура.
Это был господин лет тридцати, не малого роста, плечистый, с огромною, курчавою, рыжеватою головой.
Лицо у него было мясистое и румяное, губы толстые; нос широкий и сплюснутый, глаза маленькие, заплывшие и насмешливые, как будто беспрерывно подмигивающие.
В целом все это представлялось довольно нахально.
Одет он был грязновато.
Он сначала отворил дверь ровно на столько, чтобы просунуть голову.
Просунувшаяся голова секунд пять оглядывала комнату; потом дверь стала медленно отворяться, вся фигура обозначилась на пороге, но гость еще не входил, а с порога продолжал, прищурясь, рассматривать князя.
Наконец, затворил за собою дверь, приблизился, сел на стул, князя крепко взял за руку и посадил наискось от себя на диван.
- Фердыщенко, - проговорил он, пристально и вопросительно засматривая князю в лицо.
- Так что же? - отвечал князь, почти рассмеявшись.
- Жилец, - проговорил опять Фердыщенко, засматривая попрежнему.
- Хотите познакомиться?
- Э-эх! - проговорил гость, взќерошив волосы и вздохнув, и стал смотреть в противоположный угол.
- У вас деньги есть? - спросил он вдруг, обращаясь к князю.
- Немного.
- Сколько именно?
- Двадцать пять рублей.
- Покажите-ка.
Князь вынул двадцатипятирублевый билет из жилетного кармана и подал Фердыщенке.
Тот развернул, поглядел, потом перевернул на другую сторону, затем взял на свет.