- Довольно странно, - проговорил он как бы в раздумьи, - отчего бы им буреть?
Эти двадцатипятирублевые иногда ужасно буреют а другие, напротив, совсем линяют.
Возьмите.
Князь взял свой билет обратно.
Фердыщенко встал со стула.
- Я пришел вас предупредить: во-первых, мне денег взаймы не давать, потому что я непременно буду просить.
- Хорошо.
- Вы платить здесь намерены?
- Намерен.
- А я не намерен; спасибо.
Я здесь от вас направо первая дверь, видели?
Ко мне постарайтесь не очень часто жаловать; к вам я приду, не беспокойтесь.
Генерала видели?
- Нет.
- И не слышали?
- Конечно нет.
- Ну, так увидите и услышите; да к тому же он даже у меня просит денег взаймы!
Avis au lecteur. Прощайте.
Разве можно жить с фамилией Фердыщенко?
А?
- Отчего же нет?
- Прощайте.
И он пошел к дверям.
Князь узнал потом, что этот господин как будто по обязанности взял на себя задачу изумлять всех оригинальностью и веселостью, но у него как-то никогда не выходило.
На некоторых он производил даже неприятное впечатление, отчего он искренно скорбел, но задачу свою все-таки не покидал.
В дверях ему удалось как бы поправиться, натолкнувшись на одного входившего господина; пропустив этого нового и незнакомого князю гостя в комнату, он несколько раз предупредительно подмигнул на него сзади и таким образом все-таки ушел не без апломба.
Новый господин был высокого роста, лет пятидесяти пяти, или даже поболее, довольно тучный, с багрово-красным, мясистым и обрюзглым лицом, обрамленным густыми седыми бакенбардами, в усах, с большими, довольно выпученными глазами.
Фигура была бы довольно осанистая, если бы не было в ней чего-то опустившегося, износившегося, даже запачканного.
Одет он был в старенький сюртучек, чуть не с продравшимися локтями; белье тоже было засаленное, - по-домашнему.
Вблизи от него немного пахло водкой; но манера была эффектная, несколько изученная и с видимым ревнивым желанием поразить достоинством.
Господин приблизился к князю, не спеша, с приветливою улыбкой, молча взял его руку, и, сохраняя ее в своей, несколько времени всматривался в его лицо, как бы узнавая знакомые черты.
- Он!
Он! - проговорил он тихо, но торжественно: - как живой!
Слышу, повторяют знакомое и дорогое имя, и припомнил безвозвратное прошлое… Князь Мышкин?
- Точно так-с.
- Генерал Иволгин, отставной и несчастный.
Ваше имя и отчество, смею спросить?
- Лев Николаевич.
- Так, так!
Сын моего друга, можно сказать, товарища детства, Николая Петровича?
- Моего отца звали Николаем Львовичем.
- Львович, - поправился генерал, но не спеша, а с совершенною уверенностью, как будто он нисколько и не забывал, а только нечаянно оговорился.
Он сел, и, тоже ваяв князя за руку, посадил подле себя.
- Я вас на руках носил-с.
- Неужели? - спросил князь; - мой отец уж двадцать лет как умер.
- Да; двадцать лет; двадцать лет и три месяца.
Вместе учились; я прямо в военную…
- Да и отец был в военной, подпоручиком в Васильковском полку.
- В Беломирском.
Перевод в Беломирский состоялся почти накануне смерти.