Тут сомнений уж более нет никаких, и надежд тоже не остается: портретом все возвестила… Да он тебе сам, что ли, показал? - прибавила она в удивлении.
- Вы знаете, что мы уж целый месяц почти ни слова не говорим.
Птицын мне про все сказал, а портрет там у стола на полу уж валялся; я подняла.
- Князь, - обратилась к нему вдруг Нина Александровна, - я хотела вас спросить (для того собственно и попросила вас сюда), давно ли вы знаете моего сына?
Он говорил, кажется, что вы только сегодня откуда-то приехали?
Князь обќяснил вкратце о себе, пропустив большую половину.
Нина Александровна и Варя выслушали.
- Я не выпытываю чего-нибудь о Гавриле Ардалионовиче, вас расспрашивая, - заметила Нина Александровна; - вы не должны ошибаться на этот счет.
Если есть что-нибудь, в чем он не может признаться мне сам, того я и сама не хочу разузнавать мимо него.
Я к тому собственно, что давеча Ганя при вас, и потом когда вы ушли, на вопрос мой о вас, отвечал мне:
"Он все знает, церемониться нечего!"
Что же это значит?
То-есть, я хотела бы знать, в какой мере…
Вошли вдруг Ганя и Птицын; Нина Александровна тотчас замолчала.
Князь остался на стуле подле нее, а Варя отошла в сторону; портрет Настасьи Филипповны лежал на самом видном месте, на рабочем столике Нины Александровны, прямо перед нею.
Ганя, увидев его, нахмурился, с досадой взял со стола и отбросил на свой письменный стол, стоявший в другом конце комнаты.
- Сегодня, Ганя? - спросила вдруг Нина Александровна.
- Что сегодня? - встрепенулся было Ганя и вдруг набросился на князя.
- А, понимаю, вы уж и тут!..
Да что у вас, наконец, болезнь это, что ли, какая?
Удержаться не можете?
Да ведь поймите же, наконец, ваше сиятельство…
- Тут я виноват, Ганя, а не кто другой, - прервал Птицын.
Ганя вопросительно поглядел на него.
- Да ведь это лучше же, Ганя, тем более что, с одной стороны, дело покончено, - пробормотал Птицын и, отойдя в сторону, сел у стола, вынул из кармана какую-то бумажку, исписанную карандашом, и стал ее пристально рассматривать.
Ганя стоял пасмурный и ждал с беспокойством семейной сцены.
Пред князем он и не подумал извиниться.
- Если все кончено, то Иван Петрович, разумеется, прав, - сказала Нина Александровна, - не хмурься, пожалуста, и не раздражайся, Ганя, я ни о чем не стану расспрашивать, чего сам не хочешь сказать, и уверяю тебя, что вполне покорилась, сделай одолжение, не беспокойся.
Она проговорила это, не отрываясь от работы и, казалось, в самом деле спокойно.
Ганя был удивлен, но осторожно молчал и глядел на мать, выжидая, чтоб она высказалась яснее.
Домашние сцены уж слишком дорого ему стоили.
Нина Александровна заметила эту осторожность и с горькою улыбкой прибавила:
- Ты все еще сомневаешься и не веришь мне; не беспокойся, не будет ни слез, ни просьб, как прежде, с моей стороны по крайней мере. все мое желание в том, чтобы ты был счастлив, и ты это знаешь; я судьбе покорилась, но мое сердце будет всегда с тобой, останемся ли мы вместе, или разойдемся.
Разумеется, я отвечаю только за себя; ты не можешь того же требовать от сестры…
- А, опять она! - вскричал Ганя, насмешливо и ненавистно смотря на сестру; - маменька! клянусь вам в том опять, в чем уже вам давал слово: никто и никогда не осмелится вам манкировать, пока я тут, пока я жив.
О ком бы ни шла речь, а я настою на полнейшем к вам уважении, кто бы ни перешел чрез наш порог…
Ганя так обрадовался, что почти примирительно, почти нежно смотрел на мать.
- Я ничего за себя и не боялась, Ганя, ты знаешь; я не о себе беспокоилась и промучилась все это время.
Говорят, сегодня все у вас кончится?
Что же, кончится?
- Сегодня вечером, у себя, она обещала обќявить: согласна или нет, - ответил Ганя.
- Мы чуть не три недели избегали говорить об этом, и это было лучше.
Теперь, когда уже все кончено, я только одно позволю себе спросить: как она могла тебе дать согласие и даже подарить свой портрет, когда ты ее не любишь?
Неужели ты ее, такую… такую…
- Ну, опытную, что ли?
- Я не так хотела выразиться.
Неужели ты до такой степени мог ей отвести глаза?
Необыкновенная раздражительность послышалась вдруг в этом вопросе, Ганя постоял, подумал с минуту и, не скрывая насмешки, проговорил:
- Вы увлеклись, маменька, и опять не вытерпели, и вот так-то у нас всегда все начиналось и разгоралось.
Вы сказали: не будет ни расспросов, ни попреков, а они уже начались!