Оставим лучше; право, оставим; по крайней мере, у вас намерение было… Я никогда и ни за что вас не оставлю; другой от такой сестры убежал бы, по крайней мере, - вон как она смотрит на меня теперь!
Кончим на этом!
Я уж так было обрадовался… И почем вы знаете, что я обманываю Настасью Филипповну?
А насчет Вари как ей угодно, и - довольно.
Ну, уж теперь совсем довольно!
Ганя разгорячался с каждым словом и без цели шагал по комнате.
Такие разговоры тотчас же обращались в больное место у всех членов семейства.
- Я сказала, что если она сюда войдет, то я отсюда выйду и тоже слово сдержу, - сказала Варя.
- Из упрямства! - вскричал Ганя.
- Из упрямства и замуж не выходишь!
Что на меня фыркаешь?
Мне ведь наплевать, Варвара Ардалионовна; угодно - хоть сейчас исполняйте ваше намерение.
Надоели вы мне уж очень.
Как! вы решаетесь, наконец, нас оставить, князь! - закричал он князю, увидав, что тот встает с места.
В голосе Гани слышалась уже та степень раздражения, в которой человек почти сам рад этому раздражению, предается ему безо всякого удержу и чуть не с возрастающим наслаждением, до чего бы это ни довело.
Князь обернулся было в дверях, чтобы что-то ответить, но увидев по болезненному выражению лица своего обидчика, что тут только недоставало той капли, которая переполняет сосуд, повернулся и вышел молча.
Несколько минут спустя он услышал по отголоску из гостиной, что разговор с его отсутствия стал еще шумнее и откровеннее.
Он прошел чрез залу в прихожую, чтобы попасть в коридор, а из него в свою комнату.
Проходя близко мимо выходных дверей на лестницу, он услышал и заметил, что за дверьми кто-то старается изо всех сил позвонить в колокольчик; но в колокольчике, должно быть, что-то испортилось: он только чуть-чуть вздрагивал, а звука не было.
Князь снял запор, отворил дверь и - отступил в изумлении, весь даже вздрогнул: пред ним стояла Настасья Филипповна.
Он тотчас узнал ее по портрету.
Глаза ее сверкнули взрывом досады, когда она его увидала; она быстро прошла в прихожую, столкнув его с дороги плечом, и гневливо сказала, сбрасывая с себя шубу:
- Если лень колокольчик поправить, так по крайней мере в прихожей бы сидел, когда стучатся.
Ну, вот теперь шубу уронил, олух!
Шуба действительно лежала на полу; Настасья Филипповна, не дождавшись, пока князь с нее снимет, сбросила ее сама к нему на руки, не глядя, сзади, но князь не успел принять.
- Прогнать тебя надо.
Ступай, доложи.
Князь хотел было что-то сказать, но до того потерялся, что ничего не выговорил и с шубой, которую поднял с полу, пошел в гостиную.
- Ну, вот теперь с шубой идет!
Шубу-то зачем несешь?
Ха, ха, ха!
Да ты сумасшедший, что ли?
Князь воротился и глядел на нее как истукан; когда она засмеялась - усмехнулся и он, но языком все еще не мог пошевелить.
В первое мгновение, когда он отворил ей дверь, он был бледен, теперь вдруг краска залила его лицо.
- Да что это за идиот? - в негодовании вскрикнула, топнув на него ногой, Настасья Филипповна.
- Ну, куда ты идешь?
Ну, кого ты будешь докладывать?
- Настасью Филипповну, - пробормотал князь.
- Почему ты меня знаешь? - быстро спросила она его; - я тебя никогда не видала!
Ступай, докладывай… Что там за крик?
- Бранятся, - ответил князь и пошел в гостиную.
Он вошел в довольно решительную минуту: Нина Александровна готова была уже совершенно забыть, что она "всему покорилась"; она, впрочем, защищала Варю.
Подле Вари стоял и Птицын, уже оставивший свою исписанную карандашом бумажку.
Варя и сама не робела, да и не робкого десятка была девица; но грубости брата становились с каждым словом невежливее и нестерпимее.
В таких случаях она обыкновенно переставала говорить и только молча, насмешливо смотрела на брата, не сводя с него глаз.
Этот маневр, как и знала она, способен был выводить его из последних границ.
В эту-то самую минуту князь шагнул в комнату и провозгласил:
- Настасья Филипповна!
IX.
Общее молчание воцарилось; все смотрели на князя, как бы не понимая его и - не желая понять.