Ему случалось бывать прежде к в очень хорошем обществе, из которого он был исключен окончательно всего только года два-три назад.
С этого же срока и предался он слишком уже без удержу некоторым своим слабостям; но ловкая и приятная манера оставалась в нем и доселе.
Настасья Филипповна, казалось, чрезвычайно обрадовалась появлению Ардалиона Александровича, о котором, конечно, знала по наслышке.
- Я слышал, что сын мой… - начал было Ардалион Александрович.
- Да, сын ваш!
Хороши и вы тоже, папенька-то!
Почему вас никогда не видать у меня?
Что, вы сами прячетесь, или сын вас прячет?
Вам-то уж можно приехать ко мне, никого не компрометируя.
- Дети девятнадцатого века и их родители… - начал было опять генерал.
- Настасья Филипповна!
Отпустите, пожалуста, Ардалиона Александровича на одну минуту, его спрашивают, - громко сказала Нина Александровна.
- Отпустить!
Помилуйте, я так много слышала, так давно желала видеть!
И какие у него дела?
Ведь он в отставке?
Вы не оставите меня, генерал, не уйдете?
- Я даю вам слово, что он приедет к вам сам, но теперь он нуждается в отдыхе.
- Ардалион Александрович, говорят, что вы нуждаетесь в отдыхе! - вскрикнула Настасья Филипповна с недовольною и брезгливою гримаской, точно ветреная дурочка, у которой отнимают игрушку.
Генерал как раз постарался еще более одурачить свое положение.
- Друг мой!
Друг мой! - укорительно произнес он, торжественно обращаясь к жене и положа руку на сердце.
- Вы не уйдете отсюда, маменька? - громко спросила Варя.
- Нет, Варя, я досижу до конца.
Настасья Филипповна не могла не слышать вопроса и ответа, но веселость ее оттого как будто еще увеличилась.
Она тотчас же снова засыпала генерала вопросами, и через пять минут генерал был в самом торжественном настроении и ораторствовал при громком смехе присутствующих.
Коля дернул князя за фалду.
- Да уведите хоть вы его как-нибудь!
Нельзя ли?
Пожалуста!
- И у бедного мальчика даже слезы негодования горели на глазах.
- О, проклятый Ганька! - прибавил он про себя.
- С Иваном Федоровичем Епанчиным я действительно бывал в большой дружбе, - разливался генерал на вопросы Настасьи Филипповны.
- Я, он и покойный князь Лев Николаевич Мышкин, сына которого я обнял сегодня после двадцатилетней разлуки, мы были трое неразлучные, так сказать, кавалькада: Атос, Портос и Арамис. Но увы, один в могиле, сраженный клеветой и пулей, другой перед вами и еще борется с клеветами и пулями…
- С пулями! - вскричала Настасья Филипповна.
- Они здесь, в груди моей, а получены под Карсом, и в дурную погоду я их ощущаю.
Во всех других отношениях живу философом, хожу, гуляю, играю в моем кафе, как удалившийся от дел буржуа, в шашки и читаю Indйpendance. Но с нашим Портосом, Епанчиным, после третьягодней истории на железной дороге по поводу болонки, покончено мною окончательно.
- Болонки!
Это что же такое? - с особенным любопытством спросила Настасья Филипповна.
- С болонкой?
Позвольте, и на железной дороге!.. - как бы припоминала она.
- О, глупая история, не стоит и повторять: из-за гувернантки княгини Белоконской, мистрис Шмидт, но… не стоит и повторять.
- Да непременно же расскажите! - весело воскликнула Настасья Филипповна.
- И я еще не слыхал! - заметил Фердыщенко: - c'est du nouveau.
- Ардалион Александрович! - раздался опять умоляющий голос Нины Александровны.
- Папенька, вас спрашивают, - крикнул Коля.
- Глупая история и в двух словах, - начал генерал с самодовольством.
- Два года назад, да! без малого, только-что последовало открытие новой -ской железной дороги, я (и уже в штатском пальто), хлопоча о чрезвычайно важных для меня делах по сдаче моей службы, взял билет, в первый класс: вошел, сижу, курю.
То-есть продолжаю курить, я закурил раньше.
Я один в отделении.