- Я, положим, с вами где-то встречался, но…
- Вишь, где-то встречался!
Да я тебе всего только три месяца двести рублей отцовских проиграл, с тем и умер старик, что не успел узнать; ты меня затащил, а Книф передергивал.
Не узнаешь?
Птицын-то свидетелем!
Да покажи я тебе три целковых, вынь теперь из кармана, так ты на Васильевский за ними доползешь на карачках, - вот ты каков!
Душа твоя такова!
Я и теперь тебя за деньги приехал всего купить, ты не смотри, что я в таких сапогах вошел, у меня денег, брат, много, всего тебя и со всем твоим живьем куплю… захочу, всех вас куплю! все куплю! - разгорячался и как бы хмелел все более и более Рогожин.
- Э-эх! - крикнул он: - Настасья Филипповна!
Не прогоните, скажите словцо: венчаетесь вы с ним или нет?
Рогожин задал свой вопрос как потерянный, как божеству какому-то, но с смелостью приговоренного к казни, которому уже нечего терять.
В смертной тоске ожидал он ответа.
Настасья Филипповна обмерила его насмешливым и высокомерным взглядом, но взглянула на Варю и на Нину Александровну, поглядела на Ганю и вдруг переменила тон.
- Совсем нет, что с вами?
И с какой стати вы вздумали спрашивать? - ответила она тихо и серьезно, и как бы с некоторым удивлением.
- Нет?
Нет!! - вскричал Рогожин, приходя чуть не в исступление от радости: - так нет же?!
А мне сказали они… Ах!
Ну!..
Настасья Филипповна!
Они говорят, что вы помолвились с Ганькой!
С ним-то?
Да разве это можно? (Я им всем говорю!) Да я его всего за сто рублей куплю, дам ему тысячу, ну три, чтоб отступился, так он накануне свадьбы бежит, а невесту всю мне оставит.
Ведь так, Ганька, подлец!
Ведь уж взял бы три тысячи!
Вот они, вот!
С тем и ехал, чтобы с тебя подписку такую взять; сказал: куплю, - и куплю!
- Ступай вон отсюда, ты пьян! - крикнул красневший и бледневший попеременно Ганя.
За его окриком вдруг послышался внезапный взрыв нескольких голосов; вся команда Рогожина давно уже ждала первого вызова.
Лебедев что-то с чрезвычайным старанием нашептывал на ухо Рогожину.
- Правда, чиновник! - ответил Рогожин: - правда, пьяная душа!
Эх, куда ни шло.
Настасья Филипповна! - вскричал он, глядя на нее, как полоумный, робея и вдруг ободряясь до дерзости: - вот восемнадцать тысяч! - и он шаркнул пред ней на столик пачку в белой бумаге, обернутую накрест шнурками. - вот!
И… и еще будет!
Он не осмелился договорить чего ему хотелось.
- Ни-ни-ни! - зашептал ему снова Лебедев, с страшно испуганным видом; можно было угадать, что он испугался громадности суммы и предлагал попробовать с несравненно меньшего.
- Нет, уж в этом ты, брат, дурак, не знаешь, куда зашел… да видно и я дурак с тобой вместе! - спохватился и вздрогнул вдруг Рогожин под засверкавшим взглядом Настасьи Филипповны.
- Э-эх! соврал я, тебя послушался, - прибавил он с глубоким раскаянием.
Настасья Филипповна, вглядевшись в опрокинутое лицо Рогожина, вдруг засмеялась.
- Восемнадцать тысяч, мне?
Вот сейчас мужик и скажется! - прибавила она вдруг с наглою фамильярностью и привстала с дивана, как бы собираясь ехать.
Ганя с замиранием сердца наблюдал всю сцену.
- Так сорок же тысяч, сорок, а не восемнадцать, - закричал Рогожин; - Ванька Птицын и Бискуп к семи часам обещались сорок тысяч представить.
Сорок тысяч!
Все на стол.
Сцена выходила чрезвычайно безобразная, но Настасья Филипповна продолжала смеяться и не уходила, точно и в самом деле с намерением протягивала ее.
Нина Александровна и Варя тоже встали с своих мест и испуганно, молча, ждали, до чего это дойдет; глаза Вари сверкали, и на Нину Александровну все это подействовало болезненно; она дрожала и, казалось, тотчас упадет в обморок.
- А коли так - сто!
Сегодня же сто тысяч представлю!
Птицын, выручай, руки нагреешь!