Пусть она руку мамаше поцеловала.
Пусть это какие-то фокусы, но она все-таки ведь смеялась же над тобой!
Это не стоит семидесяти пяти тысяч, ей-богу, брат!
Ты способен еще на благородные чувства, потому и говорю тебе.
Эй, не езди и сам!
Эй, берегись!
Не может это хорошо уладиться!
Сказав это, вся взволнованная Варя быстро вышла из комнаты.
- Вот они все так! - сказал Ганя, усмехаясь: - и неужели же они думают, что я этого сам не знаю?
Да ведь я гораздо больше их знаю.
Сказав это, Ганя уселся на диван, видимо желая продолжить визит.
- Если знаете сами, - спросил князь довольно робко, - как же вы этакую муку выбрали, зная, что она в самом деле семидесяти пяти тысяч не стоит?
- Я не про это говорю, - пробормотал Ганя, - а кстати, скажите мне, как вы думаете, я именно хочу знать ваше мнение: стоит эта "мука" семидесяти пяти тысяч или не стоит?
- По-моему, не стоит.
- Ну, уж известно.
И жениться так стыдно?
- Очень стыдно.
- Ну так знайте ж, что я женюсь, и теперь уж непременно.
Еще давеча колебался, а теперь уж нет!
Не говорите!
Я знаю, что вы хотите сказать…
- Я не о том, о чем вы думаете, а меня очень удивляет ваша чрезвычайная уверенность…
- В чем?
Какая уверенность?
- В том, что Настасья Филипповна непременно пойдет за вас, и это все это уже кончено, а во-вторых, если бы даже и вышла, что семьдесят пять тысяч вам так и достанутся прямо в карман.
Впрочем, я, конечно, тут многого не знаю.
Ганя сильно пошевелился в сторону князя.
- Конечно, вы всего не знаете, - сказал он, - да и с чего бы я стал всю эту обузу принимать?
- Мне кажется, что это сплошь да рядом случается: женятся на деньгах, а деньги у жены.
- Н-нет, у нас так не будет… Тут… тут есть обстоятельства… - пробормотал Ганя в тревожной задумчивости.
- А что касается до ее ответа, то в нем уже нет сомнений, - прибавил он быстро.
- Вы из чего заключаете, что она мне откажет?
- Я ничего не знаю, кроме того, что видел; вот и Варвара Ардалионовна говорила сейчас…
- Э!
Это они так, не знают уж, что сказать.
А над Рогожиным она смеялась, будьте уверены, это я разглядел.
Это видно было.
Я давеча побоялся, а теперь разглядел.
Или, может быть, как она с матерью, и с отцом, и с Варей обошлась?
- И с вами.
- Пожалуй; но тут старинное бабье мщение, и больше ничего.
Это страшно раздражительная, мнительная и самолюбивая женщина.
Точно чином обойденный чиновник!
Ей хотелось показать себя и все свое пренебрежение к ним… ну, и ко мне; это правда, я не отрицаю… А все-таки за меня выйдет.
Вы и не подозреваете, на какие фокусы человеческое самолюбие способно: вот она считает меня подлецом, за то, что я ее, чужую любовницу, так откровенно за ее деньги беру, а и не знает, что иной бы ее еще подлее надул: пристал бы к ней и начал бы ей либерально-прогрессивные вещи рассыпать, да из женских равных вопросов вытаскивать, так она бы вся у него в игольное ушко как нитка прошла.
Уверил бы самолюбивую дуру (и так легко!), что ее за "благородство сердца и за несчастья" только берет, а сам все-таки на деньгах бы женился.
Я не нравлюсь тут, потому что вилять не хочу; а надо бы.
А что сама делает?
Не то же ли самое?
Так за что же после этого меня презирает да игры эти затевает?