Или про то, как у него серая пристяжная заговорила?
Он ведь до этого даже доходит.
И Ганя вдруг так и покатился со смеху.
- Что вы на меня так смотрите? - спросил он князя.
- Да я удивляюсь, что вы так искренно засмеялись.
У вас, право, еще детский смех есть.
Давеча вы вошли мириться и говорите:
"Хотите, я вам руку поцелую", - это точно как дети бы мирились.
Стало быть, еще способны же вы к таким словам и движениям.
И вдруг вы начинаете читать целую лекцию об этаком мраке и об этих семидесяти пяти тысячах.
Право, все это как-то нелепо и не может быть.
- Что же вы заключить хотите из этого?
- То, что вы не легкомысленно ли поступаете слишком, не осмотреться ли вам прежде?
Варвара Ардалионовна, может быть, и правду говорит.
- А, нравственность!
Что я еще мальчишка, это я и сам знаю, - горячо перебил Ганя, - и уж хоть тем одним, что с вами такой разговор завел.
Я, князь, не по расчету в этот мрак иду, - продолжал он, проговариваясь, как уязвленный в своем самолюбии молодой человек, - по расчету я бы ошибся наверно, потому и головой, и характером еще не крепок.
Я по страсти, по влечению иду, потому что у меня цель капитальная есть.
Вы вот думаете, что я семьдесят пять тысяч получу и сейчас же карету куплю.
Нет-с, я тогда третьегодний старый сюртук донашивать стану и все мои клубные знакомства брошу.
У нас мало выдерживающих людей, хоть и все ростовщики, а я хочу выдержать.
Тут, главное, довести до конца - вся задача!
Птицын семнадцати лет на улице спал перочинными ножичками торговал и с копейки начал; теперь у него шестьдесят тысяч, да только после какой гимнастики!
Вот эту-то я всю гимнастику и перескачу, и прямо с капитала начну; чрез пятнадцать лет скажут: "вот Иволгин, король Иудейский". Вы мне говорите, что я человек не оригинальный.
Заметьте себе, милый князь, что нет ничего обиднее человеку нашего времени и племени, как сказать ему, что он не оригинален, слаб характером, без особенных талантов и человек обыкновенный.
Вы меня даже хорошим подлецом не удостоили счесть, и, знаете, я вас давеча сќесть за это хотел!
Вы меня пуще Епанчина оскорбили, который меня считает (и без разговоров, без соблазнов, в простоте души, заметьте это) способным ему жену продать!
Это, батюшка, меня давно уже бесит, и я денег хочу.
Нажив деньги, знайте, - я буду человек в высшей степени оригинальный.
Деньги тем всего подлее и ненавистнее, что они даже таланты дают.
И будут давать до скончания мира.
Вы скажете, это все по-детски или, пожалуй, поэзия, - что ж, тем мне же веселее будет, а дело все-таки сделается.
Доведу и выдержу.
Rira bien qui rira le dernier! Меня Епанчин почему так обижает?
По злобе, что ль?
Никогда-с.
Просто потому, что я слишком ничтожен.
Ну-с, а тогда… А однако же довольно, и пора.
Коля уже два раза нос выставлял: это он вас обедать зовет.
А я со двора.
Я к вам иногда забреду.
Вам у нас не дурно будет; теперь вас в родню прямо примут.
Смотрите же, не выдавайте.
Мне кажется, что мы с вами или друзьями, или врагами будем.
А как вы думаете, князь, если б я давеча вам руку поцеловал (как искренно вызывался), стал бы я вам врагом за это впоследствии?
- Непременно стали бы, только не навсегда, потом не выдержали бы и простили, - решил князь, подумав и засмеявшись.
- Эге!
Да с вами надо осторожнее.
Чорт знает, вы и тут яду влили.
А кто знает, может быть, вы мне и враг?