- Войдемте, это так, - бормотал генерал князю, все еще невинно отсмеиваясь.
Но это не было так.
Едва только вошли они чрез темную и низенькую переднюю, в узенькую залу, обставленную полдюжиной плетеных стульев и двумя ломберными столиками, как хозяйка немедленно стала продолжать каким-то заученно-плачевным и обычным голосом:
- И не стыдно, не стыдно тебе, варвар и тиран моего семейства, варвар и изувер!
Ограбил меня всю, соки высосал и тем еще недоволен!
Доколе переносить я тебя буду, бесстыдный и бесчестный ты человек!
- Марфа Борисовна, Марфа Борисовна!
Это… князь Мышкин.
Генерал Иволгин и князь Мышкин, - бормотал трепетавший и потерявшийся генерал.
- Верите ли вы, - вдруг обратилась капитанша к князю, - верите ли вы, что этот бесстыдный человек не пощадил моих сиротских детей! все ограбил, все перетаскал, все продал и заложил, ничего не оставил.
Что я с твоими заемными письмами делать буду, хитрый и бессовестный ты человек?
Отвечай, хитрец, отвечай мне, ненасытное сердце: чем, чем я накормлю моих сиротских детей?
Вот появляется пьяный и на ногах не стоит… Чем прогневала я господа бога, гнусный и безобразный хитрец, отвечай?
Но генералу было не до того.
- Марфа Борисовна, двадцать пять рублей… все, что могу помощью благороднейшего друга.
Князь!
Я жестоко ошибся!
Такова… жизнь… А теперь… извините, я слаб, - продолжал генерал, стоя посреди комнаты и раскланиваясь во все стороны; - я слаб, извините!
Леночка! подушку… милая!
Леночка, восьмилетняя девочка, немедленно сбегала за подушкой и принесла ее на клеенчатый, жесткий и ободранный диван.
Генерал сел на него, с намерением еще много сказать, но только что дотронулся до дивана, как тотчас же склонился на бок, повернулся к стене и заснул сном праведника.
Марфа Борисовна церемонно и горестно показала князю стул у ломберного стола, сама села напротив, подперла рукой правую щеку и начала молча вздыхать, смотря на князя.
Трое маленьких детей, две девочки и мальчик, из которых Леночка была старшая, подошли к столу, все трое положили на стол руки, и все трое тоже пристально стали рассматривать князя.
Из другой комнаты показался Коля.
- Я очень рад, что вас здесь встретил, Коля, - обратился к нему князь, - не можете ли вы мне помочь?
- Мне непременно нужно быть у Настасьи Филипповны.
Я просил давеча Ардалиона Александровича, но он вот заснул.
Проводите меня, потому я не знаю ни улиц, ни дороги.
Адрес, впрочем, имею: у Большого Театра, дом Мытовцовой.
- Настасья-то Филипповна?
Да она никогда и не живала у Большого Театра, а отец никогда и не бывал у Настасьи Филипповны, если хотите знать; странно, что вы от него чего-нибудь ожидали.
Она живет близ Владимирской, у Пяти Углов, это гораздо ближе отсюда.
Вам сейчас?
Теперь половина десятого.
Извольте, я вас доведу.
Князь и Коля тотчас же вышли.
Увы!
Князю не на что было взять и извозчика, надо было идти пешком.
- Я было хотел вас познакомить с Ипполитом, - сказал Коля, - он старший сын этой куцавеешной капитанши и был в другой комнате; нездоров и целый день сегодня лежал.
Но он такой странный; он ужасно обидчивый, и мне показалось, что ему будет вас совестно, так как вы пришли в такую минуту… Мне все-таки не так совестно, как ему, потому что у меня отец, а у него мать, тут все-таки разница, потому что мужскому полу в таком случае нет бесчестия.
А впрочем, это, может быть, предрассудок насчет предоминирования в этом случае полов.
Ипполит великолепный малый, но он раб иных предрассудков.
- Вы говорите, у него чахотка?
- Да, кажется, лучше бы скорее умер.
Я бы на его месте непременно желал умереть.
Ему братьев и сестер жалко, вот этих маленьких-то.
Если бы возможно было, если бы только деньги, мы бы с ним наняли отдельную квартиру и отказались бы от наших семейств.
Это наша мечта.
А знаете что, когда я давеча рассказал ему про ваш случай, так он даже разозлился, говорит, что тот, кто пропустит пощечину и не вызовет на дуэль, тот подлец.
Впрочем, он ужасно раздражен, я с ним и спорить уже перестал.